– Да, в наше время не стоит чересчур легкомысленно относиться к именам, – улыбнулся горбун. – Пайрем.
– Я вам верю.
Это было сказано с такой подкупающей простотой, что Эйджер испытал странное приятное чувство.
– На самом деле меня зовут Эйджер, а мое второе имя пусть вас не волнует. Почему же вы так интересуетесь Невольничьей Войной?
– В той войне сражался мой отец.
– Многие отцы сражались в той войне. – Единственный глаз Эйджера затуманился. – Многие сыновья и братья. – Он откинулся на спинку стула, и лицо его перекосила короткая гримаса боли. Пайрем участливо подался вперед, однако Эйджер протестующе взмахнул рукой.
– Когда погиб мой отец, я еще пачкал пеленки, – добавил Пайрем.
– Он сражался у Глубокой Реки?
– Да. Он дрался почти в каждом сражении той войны.
В голосе Пайрема Эйджеру послышались нотки гнева.
– Ему не удалось остаться в живых?
Пайрем покачал головой.
– Как его звали?
Пайрем колебался с ответом.
– Если вы доверили мне свое имя, то можете доверить и имя вашего погибшего отца. Возможно, что я знал его.
Пайрем неуверенно приоткрыл рот для ответа, но тут же вновь сомкнул губы. Эйджер немного подождал, осушил до дна свою кружку и знаком показал одному из слуг, что ее нужно наполнить снова.
– Его тоже звали Пайрем.
– О Боже, в мире на самом деле полно ваших тезок, верно?
Пайрем не успел ответить – к их столу подбежал худенький мальчик в белом фартуке, захватанном грязными пальцами, и наклонил кувшин, наполняя кружку Эйджера теплым, пахнувшим гвоздикой пивом, не похожим на аромат того, которое Эйджер только что допил. Старый солдат отхлебнул пиво на пробу и решил, что оно, пожалуй, еще вкуснее, чем первое.
– А кто будет платить? – спросил мальчик, протягивая вперед руку. Прежде, чем Эйджер успел достать из потрепанного кошелька медяки, Пайрем опустил в протянутую руку монету.
– Черт побери! – воскликнул мальчик. – Это же целый пенни! Я не смогу дать вам сдачу, сэр. У меня пока что только три осьмушки…
– Следи за тем, чтобы эта кружка оставалась полной всю ночь, – велел Пайрем, явно обеспокоенный тем, что к их столу опять обратились любопытствовавшие взгляды.
Мальчишка с широчайшей ослепительной улыбкой исчез – ему казалось, что калека ни за что не пропьет за одну ночь целый пенни, и он заранее радовался тому, что сможет прикарманить остаток.
– Вам не следует накачивать меня пивом, чтобы поговорить, – резко произнес Эйджер. – Я не из тех болтунов, которым стоит залить глаза, чтобы начать пустословить. Если вы на самом деле хотите узнать о той войне, я могу рассказывать о ней до зимы. – Он помрачнел. – Теперь уже никто не хочет о ней вспоминать.
– Я хочу узнать о битве при Глубокой Реке, – настойчиво сказал Пайрем. – Во всех книгах, которые мне удалось прочитать, о ней упоминается очень мало, и я понял, что немногим удалось… удалось…
– Уцелеть? – мрачно усмехнулся Эйджер. – Да, нас на самом деле осталось мало. Но на другой стороне не осталось никого. Просто вообще никого.
– Дело было в засаде? Историки говорят об этом самые разные вещи, как будто никто ничего толком не знает о той битве.
– Никто никогда и не узнает толком ничего, тем более, что Элинд Чизел погиб. – Голос Эйджера сорвался, и он торопливо отхлебнул глоток пива. – Только генерал Чизел знал, что в действительности происходило в той проклятой войне. Он был лучшим из солдат, какие когда-либо рождались в Кендре.
Пайрем с волнением подался вперед.
– Пожалуйста, расскажите мне все, что только сможете.
Эйджер снова откинулся назад, прикрыл свой здоровый глаз, и теперь перед Пайремом оказалась пустая глазница, затянутая кожей в мелких шрамах.
– Генерал узнал расположение невольничьего лагеря на другом берегу Глубокой Реки. Тогда он решил атаковать их, пользуясь своим преимуществом, пока у них не было сведений о наших войсках. Это было вполне в его духе – он всегда принимал решение атаковать первым. Погода стояла жаркая, вокруг было сухо, как у монаха в глотке. Я шел с передовым отрядом. Мы сползли в лощину и стали дожидаться остальных. Сам генерал Чизел вел второй полк, свои Красные Щиты, а за ними двигались спешенные конники, изрядно напуганные тем, что им пришлось оставить позади своих лошадей. Все они были отменными конными лучниками, а лучники никогда не бывают лишними. Их задача: обстрелять врага, прежде чем остальные пустят в дело мечи и копья. Последними шли ополченцы, выставлявшие себя отчаянными забияками, но при этом зеленые от страха, словно обгаженная детская пеленка. Когда все наше войско спустилось вниз, начался подъем, однако мы не успели продвинуться и на сотню шагов, как все началось.
– Невольники напали первыми?
Эйджер кивнул.
– Да. Началось со стрел, потом они пустили в ход булыжники. Надо сказать, что метких стрелков среди них не было, а от камней легко можно было увернуться, однако нас было на склоне слишком много, и некоторым пришлось несладко.
– Значит, на войско генерала напали неожиданно? Все-таки там была засада?
Эйджер покачал головой:
