Натали сделала ей куцую чёлку, затылок вовсе сняла под гребёнку, на макушке оставила сантиметра три и выпустила прядки на висках длиной до мочки уха. Пол-Грайни, не меньше, осталось лежать на полу.
А ведь и вправду стало лучше, будто косы были грузом, давившим на плечи. Брови поднялись удивлёнными чёрточками, обрисовались скулы, линия подбородка и угловатых плеч намекала па прелесть девушки, которой Грайни могла бы стать. Взглянув на себя в зеркало, девочка недоверчиво засмеялась:
— Прикольно!
— Как ты себя чувствуешь? — пришлось набраться духу, чтобы задать этот вопрос.
У неё морщинки на щеках. А ещё два дня назад были ямочки.
— Так, будто каждой моей клетке наплевать па остальных. Да и на себя тоже. Ещё колышутся, пульсируют, мембраны сокращаются, но лениво. Скучно им. Мне всё время хочется спать. Не надо меня утешать, мэм. Или как правильно — миледи? Они ведь не садисты: всё будет быстро, чисто и совсем не больно. Вы уж простите, но я думаю, что мне повезло. В хосписе все чужие, профессионально вежливые за свою зарплату. Конструкторы столько в меня заложили: неужели, вы думаете, они не позаботились, чтобы мне не было страшно?
— А Мари? Она знает?
— Мари знает только то, что ей следует знать.
— Дети, они ведь довольно жестоки со своими игрушками? Мари…
— Только до тех пор, пока не знают боли. Мари не должна знать… ну, про меня. Вы ведь не скажете? Ничего хорошего из этого всё равно не выйдет. Что нам за счастье, если она наговорит отцу злых и обидных слов?
Самое страшное, если девочка Мари Люссак, услышав правду, скажет: ах, вот как? А я-то и не знала. Ну, значит, так тому и быть.
Мне очень хочется вывернуть Люссака наизнанку. Мои расстрельный список растёт.
— Нет ничего недостойного в том, чтобы привязаться к роботу, — сказала Грайни. — Стыдно путать его с человеком.
Натали поспешно отвернулась к мониторам, сообразив, что, как и большинство Грайниных фраз, в этой два, а как бы и не три смысла. Стыдно — кому? И кто решил, будто должно быть стыдно? Это Люссаки определяют, что считать человечностью? И кем
— О! Вон они возвращаются!
Две слепящие точки росли на тёмной долине. Это фары. Натали нагнулась убрать состриженные волосы, а когда покончила с ними, Кирилл уже выходил из шлюза.
— Вот здорово! — воскликнул он с порога. — Ещё одна девочка? А та где?
Норм стоял у него за плечом, как тень, почти невидимый в глубине: лампочку в шлюзе так и не поменяли. Только глаза его блестели.
— Спасибо, — сказал он, проходя мимо. — Вы дали ей, наверное, день. Она сияет.
Это были первые слона, сообразила Натали, сказанные им после… Ну, в общем, после.
Тогда-то он просто сгрёб Игрейну в охапку и, невзирая на беготню и крики вокруг, что-де там душно и тесно, перенёс её к себе в «сундук», на нижнюю койку. Границу провёл. Если у вас,
— Нас это вполне устроит! — заявила Игрейна, вывернув голову над его локтем.
Потом он забрал её вещички и сидел подле неё две ночи. Люди, правда, тоже не спали из-за нервов, попеременно ломясь в «сундук», — мол, не надо ли чего? — пока гард из приоткрытой двери не рявкнул шёпотом: дайте ребёнку спать, больше от вас ничего не требуется. Продукт, оплаченный Люссаком, весь вышел, она теперь моя,
И вот эта трещина начала затягиваться. Попробуем заново? Те же фигуры, правила — другие?
— В старые-престарые времена на одну планету напали драконы. Они прилетали из космоса, из секторов, которые числились необитаемыми, и норовили сжечь цветущий мир своим огненным дыханием.
— Зачем?
— Ну… зачем захватывают миры? Они хотели поселиться там и сделать его удобным для себя. Для этого им надо было уничтожить всех людей этой планеты. Но король этого мира собрал своих рыцарей и повелел им сражаться с драконами не на жизнь, а на смерть. До тех пор, пока одна сторона не ляжет под тяжестью потерь.
— А принцесса там была?
— Принцесса? Да, конечно. Она любила одного рыцаря и всё смотрела вверх и надеялась, что он её спасёт. Рыцарь был герой, первый среди равных, все его любили и шли за ним в бой с весёлой песней. Он убивал драконов, но драконы убивали его друзей, и рыцарей становилось всё меньше.
— А король? Он что, так и сидел рядом с принцессой и тоже надеялся, что его спасут?
— Ну что ты! Когда казалось, что всё пропало, король надел доспехи и тоже пошёл убивать драконов. И все воодушевились, у всех появились новые силы. Но когда они победили драконов и стояли посреди своего отвоёванного мира, обращённого войной в дымящиеся руины, и снимали свои доспехи, от которых так устали за время битвы, оказалось, что в доспехах того первого рыцаря…
— Ланцелота?
— Ну… пусть Ланцелота… никого нет. Они были пусты. Драконы убили его намного раньше, одним из первых. Просто дух его был настолько силён… и он знал, что никто, кроме него, не спасёт планету и принцессу. Он очень хотел жить, и он знал, что должен делать. А потому пустая перчатка сжала меч, и он ринулся убивать врагов по новой, уже не боясь смерти, которой для него больше не было.
