Но мысль о предстоящем светском сезоне слишком возбуждала Мариану и она не обратила на мамины слова никакого внимания. Одна почтенная вдова, подруга папиной мамы, должна была представить ее в свете и сопровождать. Папа много времени проводил в лондонском доме, и бал для Марианы был назначен на конец мая. Филип, Хью и я в это время должны были находиться в школе и, кроме того, были слишком малы, чтобы танцевать на балу.
— Слава Богу! — сказал Филип, который ненавидел танцы.
Но Жанна и Элизабет должны были надеть праздничные платья и в течение часа вместе с мисс Картрайт наблюдать за началом бала. Маркуса, в свои восемнадцать заканчивающего Итон, по этому случаю отпускали в Лондон, и Уильям, которому почти исполнилось двадцать, тоже обязан был присутствовать там. Закончив Уинчестер и проведя несколько месяцев в континентальной Европе, чтобы «расширить познания», он размышлял, не поехать ли ему в Оксфорд осенью 1911 года. Мне казалось, что он не поедет. Учиться ему не нравилось, и в глубине души он надеялся, что сможет жить на вольном воздухе, предаваясь традиционным занятиям: охоте, стрельбе и ловле рыбы. Но летом ему нечего было делать, кроме как наслаждаться лондонским сезоном, и он уже предвкушал знакомство с симпатичными девушками.
Меня девушки смущали. Я не знал, о чем с ними говорить, и решил, что большинство из них легкомысленны и не стоят моего внимания. Конечно же, Мариана, которая безостановочно говорила о своем дурацком представлении ко двору и о не менее дурацком бале, казалась мне самой легкомысленной из всех, кого я встречал.
— Ах, тетя Роза! — восклицала она. — Ты ведь придешь на бал, не правда ли? Пожалуйста, приходи! Я не вынесу, если ты не придешь!
Но мама подхватила какую-то инфекцию, и здоровье не позволило ей ехать в Лондон.
Некоторое время я размышлял, приедет ли миссис Касталлак на дебют своей дочери, но об этом не упоминалось, и я подумал, что Мариана в глубине души рада, что бывшая жена фермера не будет присутствовать на таком великосветском событии. Она ни разу не сказала папе, что ее матери следовало бы приехать.
К этому времени отношение Касталлаков к своей матери стало противоречивым. Маркус, когда ему исполнилось шестнадцать, попросил разрешения поехать к ней одному, но папа пообещал ему, что как только он закончит учебу, то сможет видеться с ней, когда захочет, и Маркус согласился подождать еще два года до окончания Итона. Мне пришло в голову, что хотя Маркус совершенно искренне хотел увидеться с матерью, он нервничал при мысли о том, что увидит ее через столько лет, и его стало легче уговорить отложить свидание, чем раньше. Еще я заметил, что за исключением Филипа, который по-прежнему грозил убежать из школы и побороть всякого, кто бы вздумал его удержать, когда ему исполнится шестнадцать, Касталлаки не горели желанием увидеться с матерью.
«Жаль, что я не могу убежать с тобой в Корнуолл, Филип», — говорил Хью, но когда Филип принялся подбивать его на это, сказал, что ему, должно быть, тоже надо подождать, пока не исполнится шестнадцать. «Как здорово будет повидать маму!» — изредка вздыхала Жанна, но, тем не менее, была более чем довольна жизнью в Алленгейте с мамой. Да и Мариана тоже. Элизабет же вряд ли помнила, что не всегда жила в Оксфордшире и что наша мама на самом деле ей не родная.
— Ну и странная же она у вас, — не удержался я, когда Мариана сказала, что коль скоро ее мама много лет прекрасно жила без нее, то вряд ли стоит ожидать, что она приедет на бал, даже если ее пригласить. — Да уж, каких только людей нет на свете.
Конечно же, Филип оказался достаточно близко, чтобы услышать мои слова и устроить скандал.
— Ты прав, черт побери! — заорал он на меня. — Но по крайней мере моя мать не спит с мужчиной, который ей не муж!
— Ах, ты!..
Маркус и Уильям вошли в комнату как раз вовремя, чтобы нас разнять.
— О Боже! — воскликнул Филип, побелев от гнева. — Я, наверное, не дождусь, когда смогу убраться из этого чертова дома! Слава Богу, мне уже в июне исполнится шестнадцать. Мне осточертело жить с ублюдками, которых надо было поместить в приют сразу после рождения, а не воспитывать так, чтобы считали себя ровней со мной! Ну погодите! Только попробуйте сунуть нос в мой дом — я дам вам такого пинка, что вы отлетите в ту самую канаву, где вам и место!
— О Боже, — произнес я с нарочитым зевком, — с какой стати захотелось бы нам совать нос в твои дома? Они будут теми местами на земле, которых я стану сторониться, как чумных бараков.
Он плюнул на пол мне под ноги и вышел из комнаты. Дверь за ним захлопнулась с оглушительным треском.
— Адриан Парриш! — сказал Уильям. Он и Маркус смотрели на меня устало. — Ты что, никогда не поумнеешь?
— А при чем тут я? — возмутился я, вне себя от гнева. — Это он виноват! Он оскорбил мою мать, а я этого не потерплю! Ты, Уильям, должно быть, думаешь, что очень умно себя ведешь, но это не так: ты слабак! К чему принципы, если не можешь их защитить?
Они потрясенно уставились на меня, а я заорал: «Да подите вы все к черту!» — и в ярости выскочил из комнаты.
