Наследство Пенмаров полностью

— Если будешь с ней говорить, — сказал мне Филип, — попробуй у нее это выведать, понаблюдай за ней, когда она общается с папой, ведь ты же всегда с ними! Если тебе удастся установить, что между ними существует незаконная связь…

Я очень сильно ударил его в челюсть. Он покачнулся, упал, перевернувшись через старинные стены, и, падая, издал крик боли и ярости.

— О Боже, — сказал Маркус, который выглядел так, будто его сейчас вырвет, — о Боже, я знал, что толку от этого не будет. Я знал.

— Заткнись! — прикрикнул на него Хью и развернулся ко мне. — Ты об этом пожалеешь. Ты пожалеешь об этом, когда приедешь в Оксфорд. Мы только хотели, чтобы ты нам чуточку помог, чтобы показать свою добрую волю, но ты даже этого не хочешь сделать! Мы дали тебе шанс стать нашим другом, но ты не хочешь. Мало того, нам приходится терпеть твое самодовольство и выслушивать твои фарисейские, ханжеские оправдания своему фарисейскому, ханжескому поведению!

Я попытался ударить и его, но он уклонился от удара. Филип уже поднимался, сплевывая кровь и грязно ругаясь. У них было численное превосходство.

— Хорошо же, ублюдок, — сказал Филип, — вот теперь-то ты пожалеешь, что пришел сюда. Не мешай мне, Маркус.

У меня не было выбора. Я повернулся, побежал и прыгнул в седло. Хью попытался остановить меня, когда я пришпорил лошадь, но Маркус схватил его за руку, и я смог вырваться. Я выехал из ворот замка и галопом, настолько, насколько выдерживала лошадь, понесся по кряжу, а когда взглянул через плечо, то увидел, что все трое стоят у внешней стены, глядя мне вслед, а Филип все еще потирает подбородок.

Я вернулся в Пенмаррик, дрожа с головы до ног, костяшки правой руки болели и распухли. Я поднялся в ванную, нашел какой-то антисептический лосьон и протер руку, а потом, поскольку все еще ощущал слабость, проскользнул в столовую и отхлебнул из бутылки с бренди, стоявшей на буфете. После этого я почувствовал себя лучше. В одиночестве своей комнаты я попытался разобраться в ситуации. Сделать я ничего не мог. Я не мог побежать к папе и драматически объявить, чтозамышляют его законные дети. Такое поведение уж слишком отдавало бы ябедничеством. И конечно же я не мог пойти к Элис и рассказать ей, как расстроился, узнав, что Филип, Маркус и Хью подозревают ее в том, что она стала любовницей папы. Я был беспомощен. Все, что я понимал — это то, что между мной и моими сводными братьями открылась бездонная пропасть и что если Маркус выполнит их угрозу, то всем в Оксфорде станет известно мое положение.

Я подумал: «Я должен уехать из Пенмаррика. Мне придется убраться». Но мне было противно думать о том, что я сбегаю от своих сводных братьев и неприятностей, которые они создали. Во мне поднялось упрямство, которое не позволило мне поступить так, чтобы потом считать себя трусом и слабаком. Я продолжал размышлять над возникшей проблемой, мысли мои путались, я снова и снова перебирал подробности сцены в Чуне, пока наконец не задумался о своей подруге Элис Пенмар.

Я был уверен, что между ней и папой не было никакой аморальной связи. Я мало что знал о любви, но хорошо помнил, как менялась мама в присутствии папы, как она светилась, какой становилась радостной, веселой. С Элис ничего подобного не происходило. И еще я помнил, как папа иногда смотрел на маму; он ни разу не взглянул на Элис так, и вообще, его отношение к ней было таким откровенно отеческим, что я удивился сам себе, почему не мог просто отбросить мысль о каких-то отношениях между ними. Но я не мог. Я все думал об отвратительной логике рассуждений Хью по поводу всех достоинств и недостатков Элис для такого мужчины, как папа, и уже не впервые у меня появилось подозрение, что за сомнительными заявлениями Хью лежала крупица горькой правды.

Нельзя было исключить, что папа влюбился в нее. Он, конечно, не любил ее, как маму, но она ему нравилась, он ее уважал и, может быть, если бы она захотела… Я попытался убедить себя, что она не захочет, но не смог. Мама же захотела!

Я поднялся. Мне не сиделось на месте, и я опять спустился вниз и принялся ходить взад-вперед по бильярдной. Я понял, что не могу разобраться в своих чувствах, что мысли мои путаются. По-своему я любил Элис, и когда-то, когда мы только познакомились, относился к ней с безрассудным обожанием подростка, но в то же время я прекрасно знал, что мои чувства к ней скорее походили на привязанность брата к старшей сестре. Элис никогда не вызывала во мне тех физиологических реакций, какими сопровождались мои встречи с ее сестрой Ребеккой Рослин; на самом деле моя любовь к Элис всегда носила иллюзорный, идеалистический характер. Но все-таки я ее любил. Она была мне очень дорога, и мысль, что отец домогается ее с грязной целью, была мне отвратительна.