— Ничего страшного. — Я налил себе кофе, пролив его на блюдце. После короткой паузы я сказал непринужденным тоном, все еще не глядя не нее: — Прости за то, что произошло ночью. Я…
— Пожалуйста… пожалуйста, ничего страшного.
— Так глупо с моей стороны… Я, наверное, слишком много выпил предыдущим вечером в пабе, а потом еще шампанское на приеме…
— Я понимаю. Пожалуйста, не волнуйся. Ничего страшного.
— Да, но я этого понять не могу… не понимаю, почему… — На самом деле я знал, я понимал, — …этого никогда раньше не случалось…
Самое глупое было в том, что врать нужды не было. Мне не нужно было ничего говорить, но я не мог остановиться. Мне нужно было спрятать правду, поэтому я продолжал врать.
— В прошлом…
— Пожалуйста, Филип… давай больше не будем об этом говорить. Я понимаю… да и что значит одна ночь? Будет много других. Пожалуйста, не волнуйся. Я не могу видеть, когда ты расстраиваешься.
— Я не расстроен. Просто раздражен.
— Пожалуйста, не надо! Ради меня!
— Ничего не могу с этим поделать, — сказал я. — Правда. — Я развернул газету, притворился, что читаю, а потом взглянул на часы. — Времени уже мало. Мне нужно спешить, а то мы опоздаем на поезд.
Но на поезд мы не опоздали. Мы приехали на станцию, нашли свое купе, устроились, и в половине десятого поезд отправился на восток от Теймара, прочь из Корнуолла.
Отношение Ричарда к своей свадьбе, к Беренгарии было из разряда «полнейшего безразличия». Странно, что он притом не принадлежал к романтическим натурам…
Должно быть, общество женщин, окружавших его в детстве, усилило одну из черт его характера… (У него) никогда не было общепризнанной любовницы.
На третий день я отправился в публичную библиотеку, откопал медицинский словарь и попытался продраться через его технические джунгли, но только зря потратил время. Дни тянулись. Ко всему прочему, погода было плохой, делать было нечего. Я не находил себе места, чувствовал себя не в своей тарелке. Мне хотелось вернуться в Корнуолл, на шахту, к жизни, которую я знал и любил, но я слишком боялся того, что подумают люди, если я рано вернусь после медового месяца; кроме того, когда я предложил Хелене укоротить наш визит в Торки, она необычайно расстроилась, и я больше об этом не заговаривал.
— Пожалуйста, Филип, — умоляла она. — Пожалуйста, только не это. Если тебе не хочется здесь оставаться, может быть, поедем куда-нибудь еще? Я не возражаю. Но только не надо возвращаться так рано в Пенмаррик, нет, Филип, пожалуйста! Если ты меня любишь, не увози меня отсюда до положенного срока.
Не знаю, кто был более несчастлив: я или она. Мы больше не притворялись. Я больше не пытался ее развлекать. Большую часть дня она проводила за чтением в гостинице, пока я в одиночестве гулял по мокрым улицам, по пропитанному влагой песку, а по вечерам она сидела в гостиной отеля, потом поднималась наверх и ложилась в постель, а я шел в паб, где мог пить в одиночестве. Я больше не мог с ней разговаривать. Ее присутствие раздражало меня так, что я не мог дождаться, когда получу несколько драгоценных часов уединения. Я стал одержим своим бессилием и так мучился этим, что не мог сосредоточиться ни на чем другом. Это было странно, сбивало с толку. Хелена меня теперь настолько смущала, что я рядом с ней совсем не чувствовал возбуждения, а через некоторое время начал задумываться, не в ней ли кроется проблема. Может, у меня все получится с другой женщиной? Эта мысль застряла у меня в голове. Как только она пришла мне на ум, я уже не мог от нее избавиться, мне нужно было найти ответ. Однажды вечером после ужина я снял проститутку, но без толку — это было даже хуже, чем мне представлялось, и после всего я заплатил ей двойную цену, словно мог таким образом стереть свое унижение, горе и боль.
