Мы с Филипом, конечно же, продолжали драться. Иногда папа останавливал наши драки, иногда – нет, но, когда он видел, что мы деремся, он очень сердился и бил нас обоих. Уильям все время просил меня оставить Филипа в покое, но, как я ни старался, я был совершенно не в состоянии последовать его совету. Я думаю, отчасти это происходило потому, что мы были ровесниками. Если бы Филип был намного старше меня или намного младше, мы не видели бы друг друга так часто, мы же то и дело мешались друг у друга под ногами, и наши индивидуальности нещадно опровергали одна другую.
Наконец я почти с радостью вернулся в школу на летний триместр. Мне до смерти надоело, что Филип постоянно пытается занять мое любимое дерево, что Филип прорыл яму (он назвал ее шахтой) рядом с ручьем и загрязнил пруд, где я пускал кораблики, что Филип считал Алленгейт паршивым местечком по сравнению с Корнуоллом или Корнуолльским Оловянным Берегом. Мне надоело слушать истории о Корнуолле, и я вскоре решил, что никогда, ни при каких обстоятельствах не поеду туда. Но мама сказала мне, что, поскольку Корнуолл был их домом, совершенно естественно, что все Касталлаки, а не только Филип, время от времени по нему скучают.
Раз в неделю, когда их мама присылала письмо, они получали новости из Корнуолла; папа читал письмо вслух после завтрака, хотя мы с Уильямом, конечно, не оставались слушать. Каждое воскресенье после посещения церкви они усаживались писать ей ответы, и Мариана зевала и говорила: «Какая скука! Что же мне написать?» – а Жанна приносила цветные карандаши и рисовала домик, солнце и деревце; Филип исписывал один лист тупым карандашом, а Хью писал: «Дорогая мама! Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь. Я хорошо себя чувствую. К сожалению, новостей у меня нет. С любовью, Хью».
Только Маркус писал такие письма, какие я бы и сам написал своей маме. Он исписывал два листа своим крупным, щедрым почерком и всегда заканчивал письмо словами: «Мы все по тебе очень скучаем и ждем не дождемся, когда снова тебя увидим. С огромной любовью, твой преданный сын Маркус».
Я присоединялся к их писаниям и писал письма своему лучшему школьному другу, а иногда бродил вокруг стола и тайком заглядывал им через плечо, чтобы посмотреть, что они написали.
В конце августа еженедельное письмо из Корнуолла не пришло. Вместо этого письмо пришло папе, и все Касталлаки сразу решили, что их мать написала ему, чтобы попросить разрешения на встречу с детьми.
– Может быть, папа разрешил ей приехать сюда, – сказал Маркус, озабоченно глядя на письмо, дожидавшееся папу на столе, накрытом для завтрака. – Я знаю, что официально ей не позволено видеться с мальчиками, но если бы папа согласился, то приказ судьи не имел бы значения. А папа никогда не говорил, что не позволит нам с ней видеться. Он только сказал, что нам нельзя с ней видеться «некоторое время». Как вы думаете, «некоторое время» может означать семь месяцев? Прошло семь месяцев, с тех пор как я ее видел в Корнуолле. Может быть, он даже разрешит нам поехать повидаться с ней в Корнуолл!
– Какая тоска! – воскликнула Мариана. – Поездка в Пензанс так ужасно скучна! Я, наверное, не поеду.
– А я поеду, – сказал Хью.
– И я, – эхом откликнулась маленькая Жанна.
Мы все посмотрели на Филипа. Он молчал. Глаза его горели, как два голубых пламени на напряженном бледном лице.
Папа вскрыл письмо, как только вошел в комнату. На его лице не было никакого выражения. Мы все с жадностью смотрели на него, а когда мама вошла в комнату, я заметил, что она тоже на него смотрит. Он дочитал письмо и тоже посмотрел на нее.
Она сказала:
– Это…
– Да, – сказал он. Аккуратно сложил письмо и сунул его в бумажник. Больше он не сказал ничего.
– Ах боже мой, – рассеянно произнесла мама, – я же забыла кое-что сказать Эдит. Простите.
– Папа, – слабым голосом спросил Маркус, когда она вышла, – мама… мама приезжает? Мы ее увидим?
Удивленный, он взглянул на него. Я почти почувствовал, как Касталлаки затаили дыхание.
– Ах боже мой, нет, – непринужденно сказал он. – Ваша мама сейчас слишком занята, чтобы ездить с визитами. У нее только что родился ребенок.
Наступила абсолютная тишина. Все молчали.
– Еще один мальчик, – сказал папа. – Ваш братик.
Мы все на него посмотрели. Я с любопытством заметил, что Уильям положил нож и вилку. Папа налил себе кофе.
– Еще один мальчик? – спросила обрадованная Жанна. – Как мило! А Элизабет уже знает?
– Нет, еще нет. – Он улыбнулся. – Хочешь объявить ей новость?
– Да! Можно, папа? Можно?
– Конечно можно. Я пойду с тобой. Хью, хочешь пойти с нами рассказать Элизабет новости?
– Нет, спасибо, папа, – вежливо ответил Хью.
– Финч, – обратился папа к горничной, которая входила в комнату, когда он выходил, – я вернусь через пять минут. Не подавай мне яичницу до возвращения.
– Хорошо, сэр. – Забрав гору грязных тарелок с буфета, она вышла вслед за ним.
Дверь закрылась. Мы остались одни. Посмотрели друг на друга.
– Как странно, – произнес Маркус. Он взглянул на Уильяма и покраснел. – Я совсем ничего не понимаю.
