– Но… – Меня неожиданно затошнило. Заболела голова. – Брак и настоящая любовь – это хорошо, – упрямо повторил я, – а заурядные истории – это плохо. Мне так папа говорил. Бог прощает настоящую любовь, а не заурядные истории. У меня никогда не будет заурядных историй, а если я полюблю, то постараюсь на той, кого люблю, жениться. Грешно любить и не жениться, если это возможно. Это прелюбодеяние.
– Ах, не будь же таким святошей, – сказал Уильям, выводя лошадь во двор. – Ты прекрасно понимаешь, что, если бы не прелюбодеяние, никого бы из нас не было на свете.
– Но, Уильям…
– Успокойся, черт тебя побери! Разве не видишь, что я не хочу об этом говорить? – В его глазах блестели слезы. – Оставь меня в покое!
Он отвернулся от меня, сел на лошадь и галопом поскакал к успокаивающему одиночеству леса.
Я был ужасно расстроен и неважно чувствовал себя из-за беспокойства. Я долго искал маму и наконец нашел ее в будуаре. Она проверяла счета.
– Мама, – сказал я несчастным голосом, вертясь вокруг нее, как какая-нибудь неугомонная муха. – Ты расстроилась из-за ребенка?
Она ответила не сразу. Она проверяла счет от мясника.
– Мне жаль, что бедный малыш, – произнесла она наконец, – пришел в этот мир нежеланным и нелюбимым.
– Ты сердишься на папу?
– Нет.
– Почему?
– Потому что я слишком люблю его, чтобы долго на него сердиться.
– А ты знала, что должен родиться ребенок?
– Да, папа сказал мне некоторое время назад.
– Ты расстроилась, когда он сказал?
– Не из-за себя. Я тогда уже знала, что миссис Касталлак хочет жить раздельно и что папа больше к ней не вернется.
– Но разве ты не рассердилась на папу за то, что он стал причиной появления ребенка? Он ведь не должен был этого делать. Это было плохо.
– Не в глазах Церкви, – сказала мама. – Папа должен был пытаться жить с женой, хотя они и были несчастливы. Когда муж и жена живут вместе, естественно, появляются дети. Но теперь все изменилось, потому что по закону он и миссис Касталлак будут жить раздельно, он больше не должен с ней жить, поэтому детей больше не будет.
Постепенно мне становилось лучше.
– Значит, папа и правда все время любил тебя больше, чем ее. Он виделся с миссис Касталлак просто потому, что пытался быть хорошим. – Переваривая информацию, я принялся рассеянно листать календарь у нее на столе. – Но, мама…
– Да?
– Я понимаю, что папа делал хорошо, выполняя свой долг, но разве ты не расстраивалась, когда он ездил к миссис Касталлак?
– Наверное, расстраивалась миссис Касталлак, – сказала мама, – когда он ездил ко мне.
– Но…
– Все иногда расстраиваются, Адриан. Но понимаешь, я так люблю папу, что не могу долго из-за него расстраиваться.
– Значит, тебе не обидно из-за ребенка? Я просто не хочу, чтобы он тебя расстраивал, как тогда в Брайтоне. Ты ведь не расстроилась, а, мама?
– Нет, дорогой, конечно нет! Не надо меня жалеть. Подумай лучше о бедном малыше – вот он действительно заслуживает жалости. Я не знаю, что с ним будет.
– А он сюда не приедет?
– По крайней мере, не в ближайший год. Пока он такой маленький, ему надо быть с мамой. А что будет потом, я не знаю. Конечно, нужно будет опять спросить у судьи, хотя папа не хочет, чтобы ребенок приезжал в Алленгейт.
– Почему?
– Ах, – она углубилась в колонки цифр, – потому что… Дорогой, лучше тебе пойти к себе и дать мне закончить с этими ужасными счетами. И пожалуйста, больше не волнуйся и не переживай. Тебе совершенно не о чем беспокоиться.
После этого я на самом деле почувствовал себя лучше. Потом Уильям опять стал беззаботным и извинился за то, что был резок со мной на конюшне. Казалось, все были спокойны. Маркус и Мариана играли в крокет; Хью и Жанна покорно пропалывали кусок земли, который Филип реквизировал рядом со своей «шахтой» и назвал гордым словом «огород». Сам Филип, как всегда, отправился куда-то в лес. Толстушка Элизабет ковыляла по лужайке вместе с няней Эдит и пыталась выдернуть крокетные кольца, а потом мама немножко поиграла с малышкой в тени. Все было как всегда.
Но, несмотря на успокоивший меня разговор с мамой и несмотря на то, что все вокруг меня вели себя как всегда, я чувствовал себя потерянным и неудовлетворенным.
Папа не поехал в Корнуолл на крестины младенца. Он даже не говорил о нем, кроме того случая, когда сказал нам, как его назвали.
– Джан-Ив! – с отвращением произнесла Мариана. – Как странно! – А потом потихоньку сказала Маркусу: – Как простолюдина!
– Не очень подходящее имя для английского джентльмена, – сухо сказал папа маме. – Но она меня не спровоцирует, я не буду оспаривать имя. – Прозвучало это так, словно миссис Касталлак хотела сделать ему неприятно.
– Джан-Ив – это по-корнуолльски Жан-Ив, – осторожно объяснил нам Маркус, – и маминого папу звали Жан-Ив. Он был французом и, когда был жив, жил в Сент-Ивсе. Он занимался морским делом.
– Мне так хочется посмотреть на младенчика! – вздыхала малышка Жанна. – Папа, мы скоро поедем в Корнуолл, чтобы повидать маму и ребеночка?
– Не сейчас, дорогая, – отвечал отец мягко, гладя ее по длинным золотистым волосам. – Может быть, позже.
– Когда? – спросил Филип.
