– Ах, тетя Роза! – восклицала она. – Ты ведь придешь на бал, не правда ли? Пожалуйста, приходи! Я не вынесу, если ты не придешь!
Но мама подхватила какую-то инфекцию, и здоровье не позволило ей ехать в Лондон.
Некоторое время я размышлял, приедет ли миссис Касталлак на дебют своей дочери, но об этом не упоминалось, и я подумал, что Мариана в глубине души рада, что бывшая жена фермера не будет присутствовать на таком великосветском событии. Она ни разу не сказала папе, что ее матери следовало бы приехать.
К этому времени отношение Касталлаков к своей матери стало противоречивым. Маркус, когда ему исполнилось шестнадцать, попросил разрешения поехать к ней одному, но папа пообещал ему, что как только он закончит учебу, то сможет видеться с ней, когда захочет, и Маркус согласился подождать еще два года до окончания Итона. Мне пришло в голову, что, хотя Маркус совершенно искренне хотел увидеться с матерью, он нервничал при мысли о том, что увидит ее через столько лет, и его стало легче уговорить отложить свидание, чем раньше. Еще я заметил, что за исключением Филипа, который по-прежнему грозил убежать из школы и побороть всякого, кто бы вздумал его удержать, когда ему исполнится шестнадцать, Касталлаки не горели желанием увидеться с матерью.
«Жаль, что я не могу убежать с тобой в Корнуолл, Филип», – говорил Хью, но, когда Филип принялся подбивать его на это, сказал, что ему, должно быть, тоже надо подождать, пока не исполнится шестнадцать. «Как здорово будет повидать маму!» – изредка вздыхала Жанна, но тем не менее была более чем довольна жизнью в Алленгейте с мамой. Да и Мариана тоже. Элизабет же вряд ли помнила, что не всегда жила в Оксфордшире и что наша мама на самом деле ей не родная.
– Ну и странная же она у вас, – не удержался я, когда Мариана сказала, что коль скоро ее мама много лет прекрасно жила без нее, то вряд ли стоит ожидать, что она приедет на бал, даже если ее пригласить. – Да уж, каких только людей нет на свете.
Конечно же, Филип оказался достаточно близко, чтобы услышать мои слова и устроить скандал.
– Ты прав, черт побери! – заорал он на меня. – Но по крайней мере, моя мать не спит с мужчиной, который ей не муж!
– Ах ты!..
Маркус и Уильям вошли в комнату как раз вовремя, чтобы нас разнять.
– О боже! – воскликнул Филип, побелев от гнева. – Я, наверное, не дождусь, когда смогу убраться из этого чертова дома! Слава богу, мне уже в июне исполнится шестнадцать. Мне осточертело жить с ублюдками, которых надо было поместить в приют сразу после рождения, а не воспитывать так, чтобы считали себя ровней мне! Ну погодите! Только попробуйте сунуть нос в мой дом – я дам вам такого пинка, что вы отлетите в ту самую канаву, где вам и место!
– О боже, – произнес я с нарочитым зевком, – с какой стати захотелось бы нам совать нос в твои дома? Они будут теми местами на земле, которых я стану сторониться, как чумных бараков.
Он плюнул на пол мне под ноги и вышел из комнаты. Дверь за ним захлопнулась с оглушительным треском.
– Адриан Парриш! – сказал Уильям. Он и Маркус смотрели на меня устало. – Ты что, никогда не поумнеешь?
– А при чем тут я? – возмутился я, вне себя от гнева. – Это он виноват! Он оскорбил мою мать, а я этого не потерплю! Ты, Уильям, должно быть, думаешь, что очень умно себя ведешь, но это не так: ты слабак! К чему принципы, если не можешь их защитить?
Они потрясенно уставились на меня, а я заорал: «Да подите вы все к черту!» – и в ярости выскочил из комнаты.
Мама все не могла избавиться от своей инфекции. После бала Марианы, который все светские газеты назвали «блестящим», Жанна и Элизабет остались с мисс Картрайт в Лондоне, а папа, препоручив Мариану попечению ее дуэньи, вернулся в Алленгейт.
К концу триместра он написал мне короткое письмо, веля на каникулы ехать из Уинчестера в Лондон; мама по-прежнему была нездорова, и врачи рекомендовали детям и молодежи уехать из Алленгейта, чтобы не подхватить инфекцию.
Уильям встретил меня на Ватерлоо. Он весь сезон жил в лондонском доме и о происходящем в Алленгейте знал понаслышке.
– Как мама? – с беспокойством спросил я.
– Кажется, не очень хорошо. Папа надеется, что скоро ей станет получше и он сможет поехать с ней в Швейцарию, чтобы она полностью поправилась.
– Да? – Страх пробежал у меня по позвоночнику, сердце забилось сильнее. – Ведь это же ничего серьезного, а, Уильям? Ей… ей уже лучше, правда?
Уильям не ответил. Он даже не смотрел на меня.
– Уильям?
– Папа сегодня вечером приедет из Алленгейта, чтобы поговорить с нами. Тогда мы все узнаем.
Меня захлестнула паника. Я схватил его за руку и затряс.
– Что с ней? Говори! Что? Что с ней?
Он пристально на меня посмотрел. Глаза его были спокойны, но невыразительны. Наконец он произнес странным голосом:
– Папа сказал – туберкулез. – И добавил затем дрожащим, быстрым голосом: – Она умирает.
