– Ну что ж, в таком случае, – с облегчением произнес он, и в его голосе зазвучали ободряющие нотки, – наши проблемы кончились, не правда ли?
Но они только начинались.
Я не мог заставить себя попрощаться с Алленгейтом. Я упаковал вещи в чемодан, как велел папа, но, когда пришло время ехать в Уинчестер, я покинул дом, притворяясь, что вернусь туда, как обычно, на рождественские каникулы. Мне кажется, что, если бы я позволил себе задуматься о том, что никогда больше не буду в нем жить, уезжать мне было бы невыносимо больно. Единственным моим поступком, совершив который я признал, что надолго оставляю Алленгейт, было то, что я отдал свои сбережения жене викария и попросил ее, чтобы у прекрасного памятника, который папа поставил над маминой могилой, время от времени появлялись цветы.
Возвращение в школу было до некоторой степени облегчением. Я опять с жаром погрузился в занятия, чтобы позабыть о мире, существовавшем вне школьных стен, но письма от папы приходили регулярно, и мне было сложно совершенно закрыться от внешних обстоятельств, как я того хотел. Уильям тоже, конечно же, писал. Его письма не отличались большой эрудированностью, но всегда были полны новостей.
«…Итак, Мариана помолвлена, – писал он в конце сентября. – Ей были предложения от лорда, баронета и еще от одного знатного господина, поэтому, конечно же, она выбрала лорда. Его зовут де Леонард, он, по-моему, барон. Денег, конечно же, куры не клюют…»
«Дорогой Адриан, – писала Мариана своим летящим почерком. – Огромное спасибо тебе за очаровательное письмо! Замечательная новость, и я совершенно фантастически счастлива. Мой дорогой Ник именно тот, о ком я всегда мечтала. Я, конечно, понимаю, что звания и деньги ни капли не значат, но это так здорово! Вообрази: я – леди де Леонард!!! У Ника прекрасный загородный дом в графстве Кент, но мне кажется, что большую часть времени мы будем проводить в Лондоне (Верхняя Гросвенор-стрит). Кольцо – умопомрачительное! Конечно, я знаю, что материальные ценности не играют совершенно никакой роли, но все-таки жизнь от них становится намного комфортнее, согласись…»
Папа писал, что он настоял на том, чтобы помолвка длилась год, поскольку Мариане всего лишь семнадцать, и день свадьбы был предварительно назначен на следующий сентябрь. Мариана теперь живет с ним в Пенмаррике, но жених собирался приехать с визитом сразу после Рождества, и я смогу тогда с ним познакомиться.
Но мне не хотелось думать о рождественских каникулах, которые мне придется провести в Пенмаррике. Я с облегчением получил следующее письмо от Уильяма, но он не писал ни о чем, кроме Пенмаррика: как ему нравится живописная природа, как я буду изумлен, когда увижу дом, как он удивился, увидев в галерее портреты и поняв, что глаза Пенмаров выдают его.
«…Тебе повезло, что ты совсем не похож на Пенмаров, – весело добавлял он. – По крайней мере, ты будешь избавлен от странных взглядов дворецкого, когда тот будет думать, что ты на него не смотришь! Кстати, раз уж речь зашла о внешности Пенмаров, подожди, пока не увидишь самого младшего члена семьи. Джан-Ив, без сомнения, самый несносный ребенок, какого можно себе представить. Бедняга! Он уродлив, груб, громогласен, непослушен, грязен, кажется существом, которого оставили после себя цыгане. И он почему-то ужасно ко мне привязался и ходит за мной по пятам. Мальчишка никого больше не любит, поэтому, полагаю, я должен быть польщен. Ты знаешь, его мать даже ни разу не пришла его навестить. Ни разу! А ведь она живет всего лишь в нескольких милях от Зиллана. Вот уж, должно быть, странная женщина! Чем больше я о ней слышу, тем более неприятной она мне представляется. Но все остальные от нее в восторге, и даже Мариана немного оттаяла. Ты удивишься, но папа больше не пытается препятствовать их встречам и говорит, что они могут ходить на ферму Рослин, сколько им заблагорассудится. Как будто ему уже безразлично, что мама умерла…
Так или иначе, Маркус и девочки ходят на ферму каждую субботу на обед, но Джан-Ив не соглашается ходить туда, и я его не виню. Даже если папа просит его сходить, он просто не слушается. Между нами, мне кажется, что он не любит папу так же, как и свою мать, хотя папа просто из кожи вон лезет, чтобы ему угодить. Ты бы удивился, увидев, как невероятно терпелив и ровен папа перед лицом его откровенных провокаций и, кажется, решил страдать от него до конца… Интересно, что ты обо всем этом подумаешь, когда приедешь. С нетерпением ожидающий тебя…»
Был декабрь. Триместр близился к концу, и наконец восемнадцатого декабря 1911 года я уехал из Уинчестера и начал долгое, утомительное путешествие на запад, в Корнуолл, к своему новому дому.
Мне исполнилось шестнадцать лет.
У короля Генриха был теперь и еще один сын, Джон… Это был милый малыш.
