Я принялся истошно кричать на отца, а он – на меня. Я обвинил его в том, что он несправедливо выделяет Адриана, а он сказал, что делает это потому, что Адриан единственный из сыновей, который ведет себя так, как должен вести себя сын по отношению к отцу. Я сказал ему, что все это дерьмо собачье и что он больше любит Адриана, потому что предпочел его мать моей. Я был так зол, что совершил ошибку, назвав Розу Парриш «той потаскушкой». Отец немедленно побелел от гнева и заорал, что потаскушка – моя мать и что он однажды заплатил ей пять фунтов, чтобы переспать с ней. Я обозвал его поганым лжецом. Тогда Маркус извинился, сказав, что ему плохо, а Хью к тому времени уже давно скрылся в холле – я даже и не заметил, как он вышел из комнаты. Оставшись без какой-либо моральной поддержки, я был вынужден постыдно отступить, поэтому я плюнул на пол и вышел из комнаты со всем достоинством, какое смог собрать после такого позорного поражения.
Но даже тогда мне не дали сразу уйти из Пенмаррика. Элис Пенмар зажала меня в угол, призналась, что подслушивала, и поклялась, что не была любовницей отца, потому что ей хотелось стать моей. Принимая во внимание, что все детство она звала меня не иначе как «грубый маленький паразит и сквернослов», ситуация сложилась смехотворная, но, к сожалению, мне тогда было не до веселья, и я просто сказал ей на самом грубом англосаксонском наречии, чтобы она от меня отцепилась к такой-то матери.
Признаю, я поступил с ней плохо, но не думаю, что ей, воспитанной в доме священника, удалось понять хоть половину из того, что я сказал. Когда в следующее воскресенье после церкви я попробовал перед ней извиниться, она с полным самообладанием сказала, что отдает себе отчет в том, что мы оба были слишком расстроены в тот момент, что считает инцидент исчерпанным и что мне тоже не стоит больше об этом думать.
С облегчением я последовал ее совету.
Словно для того, чтобы развеять мои воспоминания о тех сценах в Пенмаррике, через неделю началась война. Поначалу я думал, что она станет последней каплей, последней неудачей, которая разрушит мои надежды на открытие шахты, но ошибался. Я уже с яростью решил, что никто не заставит меня пойти на войну, даже обвиняя в трусости, что даже сам король не вытащит меня больше из Корнуолла, когда ко мне неожиданно явился посетитель. Однажды облачным утром в конце 1914 года во дворе материнской фермы зацокали копыта, и, подойдя к окну, я с удивлением обнаружил, что передо мной не кто иной, как надежда и опора местного рабочего класса мистер Джаред Рослин из Морвы.
Мы с Джаредом Рослином были знакомы, но никогда не разговаривали. Он был старшим из двух приемных сыновей матери от первого брака, и они вместе с братом Джоссом тридцать лет враждовали с ней. Они ненавидели моего отца так же, как и мать, поэтому я не мог ожидать дружелюбия ни от одного из них, и, когда Джаред Рослин в то тихое декабрьское утро появился на ферме, я сразу решил, что приехал он с какой-то враждебной целью. Моей первой мыслью, подсказанной чувством вины, было, что он приехал потребовать, чтобы я немедленно шел на войну, как все молодые мужчины, и воевал за свою страну против немцев; я уже давно боялся, что кто-нибудь станет мне намекать на это, и, хотя меня в приходе любили, мне начало казаться, что люди стали на меня косо посматривать. Я постоянно ожидал письма от отца из Пенмаррика с вопросом, почему я не последовал примеру Маркуса и Адриана, которые немедленно поступили на службу в армию, но письма такого так и не получил. Мать, конечно, встала на мою сторону и объявила, что мое присутствие жизненно необходимо на ферме, но там были мужчины слишком старые, чтобы воевать, но способные справиться с хозяйством в мое отсутствие. Даже Уильям, чья работа в качестве управляющего была так же важна, как и моя работа на ферме, записался добровольцем и оставался в Пенмаррике лишь потому, что оказался непригоден к службе по медицинским показаниям; перенесенная в детстве дифтерия давала о себе знать повышенным давлением и подозрением на слабое сердце. Поэтому как только я увидел Джареда Рослина, то сразу решил, что он приехал напомнить мне о моем патриотическом долге.
Дав волю неспокойной совести, я сделался более рассудительным. Джаред был мирским проповедником в церкви Веслина и уважаемым членом местного сообщества, но то, что он осмелится обвинить меня в трусости, было маловероятно.
Наконец мне пришлось признать, что я зашел в тупик в своих предположениях, и я вышел во двор, чтобы его встретить.
