– Послушайте, – мягко сказал я, – я такой же рабочий, как и вы. Ферма дает доход, которого хватает лишь на то, чтобы жить без роскоши. Теперь мне не приходится просить у матери денег из содержания, которое ей на меня дает отец, но в банке у меня всего семь фунтов, поэтому, если вы мне не поможете, мне придется занять у кого-нибудь еще, а обращаться к ростовщикам, честно говоря, не хочется. И не надо предлагать мне обратиться к матери. Она и так долго меня содержала, и я не хочу, чтобы содержала еще.
Он не стал спрашивать, почему я предпочитал не обращаться к отцу. Он, как и все, знал, что мы с отцом в ссоре. Вместо этого он с неохотой сказал:
– У меня у самого мало денег, но мне бы не хотелось, чтобы ты влезал в долги к ростовщикам. Я поговорю с братом Джоссом. Он женат на богатой женщине, и у него всего один ребенок. Он одолжит мне денег.
Таким образом я получил деньги, сшил костюм и после Рождества поехал в Лондон для встречи с нашим членом парламента. Тот пообещал рассмотреть вопрос. Я сказал, что просто рассмотреть – мало. Это привело его в раздражение, но, когда я напомнил ему о власти моего отца в Дачи и о том, сколько голосов находятся у него под контролем, он пообещал поговорить с министром. Я поболтался в Лондоне еще несколько дней, то и дело возвращаясь в мыслях к Корнуоллу и гадая, как там обходятся без меня на ферме; Лондон мне никогда не нравился, а во время войны этот город нагонял на меня еще большую депрессию, чем в мирное время. Мирное время, казалось, теперь отдалено тысячей световых лет. «Даю немцам ровно полгода!» – объявил Маркус, уезжая из Корнуолла, чтобы записаться в армию, но он, как и очень многие другие, оказался безнадежным оптимистом.
Война затягивалась. Все активные действия произошли в первые четыре месяца, а теперь дело зашло в тупик, или, по крайней мере, так казалось, потому что информации было мало, а слухов много, и сложно было понять, что происходит на самом деле. Общее мнение было таково, что Британский экспедиционный корпус под командованием сэра Джона Френча совершил в августе успешную операцию, высадившись во Франции; он дошел до Монса как раз вовремя, чтобы предотвратить выполнение плана Шлифена[11], и не дал немцам войти в Париж; он выдавил врага за Эссен и вскоре у Ипра остановил продвижение немцев к Ла-Маншу. Теперь же, в декабре, обе стороны остановились, чтобы пополнить запасы, и трудно было сказать, что случится дальше. Силы были равны, и на немедленную безусловную победу ни у одной из сторон не было ни малейшей надежды.
В Лондоне я еще яснее ощутил войну. Находясь в Корнуолле, легко было считать, что конфликт происходит только во Франции, но в Лондоне я почувствовал, что война протянула свои серые, влажные пальцы через Ла-Манш и вцепилась ими в город, который еще так недавно был самой блестящей, богатой и яркой столицей Европы. Мужчины в военной форме, бесконечные разговоры о войне, отчаянная германофобия, новые правила и ограничения, падение качества продуктов и обслуживания – война пронизывала все. Стояла серая, мрачная зима в сером, мрачном городе. Мне была противна каждая лишняя минута, которую эти некомпетентные политики заставляли меня в нем проводить.
Пока я ждал ответа, до меня дошел слух, что в случае, если не наберется достаточно добровольцев, будет объявлен обязательный призыв, но это оказалось ложной тревогой. Патриотизм был так силен, что все бегом бежали записываться в добровольцы, ведь тогда никто и не подозревал, что война будет такой долгой, а потери такими серьезными. Я расслабился. Не то чтобы я был непатриотичен. Я сражался бы за каждую пядь Корнуолла, если бы завоеватели попытались пересечь Теймар, но не понимал, почему мне нужно бежать во Францию, чтобы сражаться с иностранцами, устраивающими заваруху из-за того, что какой-то дурак в Сараеве дал себя застрелить. У меня была своя война. У меня не было времени носиться по Франции, убивая немцев, когда я был нужен в Корнуолле, чтобы сражаться за свою шахту. И, кроме того, почему бы французам не сражаться самим? Если бы у них достало больше стойкости, Британия не была бы втянута в войну, а я не попал бы в такое затруднительное положение.
Я уже начал думать, что придется написать домой, чтобы мне прислали еще денег, когда услышал, что какой-то высокопоставленный правительственный чиновник, который давал советы министру в вопросах, подобных моей затее с шахтой, готов дать мне аудиенцию, и вскоре вместе с членом парламента я отправился на встречу с ним в Уайтхолл.
Чиновник оказался брюзгливым аристократом с безвольным ртом и с глазами, уставшими от тревог и слишком большого количества работы.
Я пытался не показать, как нервничаю. Сделав над собой большое усилие, уверенным голосом я начал свою заранее подготовленную краткую речь.
– Да-да, – раздраженно прервал он меня. Его руки перебирали свидетельства шахтеров, лежащие перед ним, – но кому принадлежит шахта?
– Человеку по имени Касталлак.
– Касталлак? Историк?
– Да, сэр.
Он странно на меня посмотрел.
– Ведь ваше имя, кажется, тоже Касталлак?
