С тех пор как открылась шахта, отца я временами видел, потому что он посещал ежемесячные собрания, где обсуждались дела на шахте. Но он, очевидно, решил вмешиваться в происходящее на шахте как можно меньше и предпочитал держаться в стороне, мы с ним ухитрялись не ссориться. Полагаю, мы могли бы видеться и чаще чем раз в месяц, но этого не случалось. Честно признаться, тут была моя вина, не его. Он поздравил меня с открытием залежи и несколько раз приглашал в Пенмаррик, но я всегда находил предлог отклонить его приглашение. Я бы мог проигнорировать и этот ужин, если бы он пригласил меня в письменной форме, но произошло по-другому. На этот раз он поступил умнее. Однажды вечером он появился на шахте, встретил меня, когда я выходил из раздевалки, и пригласил прилюдно. Поскольку вокруг нас было с дюжину шахтеров и у всех ушки на макушке, я не смог придумать хорошего предлога, чтобы отказаться, и обещал прийти. Приглашение было на вечер того же дня, так что мне и позже уже было некуда деваться. Я попытался было сослаться на отсутствие у меня вечернего костюма, но отец сказал, что ужин будет неформальным; Жанна и Элизабет с гувернанткой на неделю уехали в Эксмут, Джан-Ив в школе, Уильяма дома вечером не будет; мы поужинаем вдвоем.
– Мать… – начал я.
– Я заготовил для нее записку, – сказал он. – Кто-нибудь из младших конюхов немедленно отвезет ее на ферму Рослин.
Он продумал все.
– Очень хорошо, – сказал я без особого энтузиазма. – Как хочешь.
Мы вместе молча поехали в Пенмаррик, а войдя в дом, отправились в библиотеку в ожидании ужина.
Отец предложил мне выпить.
– Я не прикасаюсь к крепким напиткам, – сказал я.
– Как это мудро. Может быть, сидр?
– Лучше пиво.
– Конечно, – сказал он и велел дворецкому принести из погреба бутылку. В Пенмаррике был новый дворецкий. Старый Медлин наконец ушел на пенсию, чтобы нянчить свою подагру, и Джеймс, первый ливрейный лакей, который, как оказалось, был Медлином Младшим, занял место своего отца. Медлину Младшему было лет пятьдесят, это был человек с мягкой поступью, очень ловкий и уверенный в себе. Я задался вопросом, удается ли ему ладить с экономкой, но, разумеется, не стал заводить разговор об Элис Пенмар.
Отец попытался заговорить со мной о шахте, но обсуждать ее с ним было неинтересно, поэтому говорил я мало. В сущности, мне вообще было скучно с ним общаться, и вскоре он понял, насколько ошибся, пригласив меня в Пенмаррик так, словно мы были старыми друзьями.
Ужин был ужасен. Он опять попытался заговорить о шахте и опять без толку. Потом он начал расспрашивать меня о моих друзьях, но, услышав, что все они – из рабочего класса, поинтересовался, поддерживаю ли я связь со школьными друзьями.
Я ответил, что нет.
Он спросил, не получал ли я новостей от Питера Уеймарка, Джорджа и Обри Карнфортов и Фрэнсиса Сент-Энедока, которые воевали за границей.
Я сказал, что нет.
Он спросил, не вижусь ли я с девочками Уеймарк, двумя сестрами Питера, которые жили на ферме Гернардз.
– Нет.
– Ты, похоже, мало общаешься с девушками.
– Да, мне сейчас и без них дел хватает.
– Может быть, это и правильно. Мне было бы жаль, если бы ты сейчас влюбился и захотел жениться. Ранний брак – это ошибка.
Я положил себе еще овощей.
– Тебе лучше знать, – сказал я.
После этого мы замолчали. После долгой паузы отец снова заговорил.
– На следующей неделе тебе исполнится двадцать один год, – сказал он. – Как неудачно получилось, что идет война и никого нет на месте! И все же мы это как-нибудь отпразднуем. Чего бы тебе хотелось?
– Поставить друзьям выпивку в пабе, – отвечал я. – Поиграть в дротики с Аланом Тревозом. Поужинать с матерью.
– Почему бы тебе не пригласить ее на ужин в Пенмаррик? Будут девочки, и мы могли бы еще позвать…
– Спасибо, нет.
– Может быть, тебе захочется ненадолго прийти одному? Мы бы выпили шампанского за твое здоровье.
– Спасибо, нет.
Он пожал плечами:
– Ну, как хочешь.
Мы закончили ужин. Со стола убрали, и он предложил мне бокал портвейна, от которого я отказался, уже подумывая, как бы поскорее уйти, когда Медлин Младший на цыпочках вошел в комнату с конвертом на серебряном подносе.
Отец взглянул на конверт и побелел.
– Только что принесли, сэр, – прошептал Медлин. – Специальный посыльный. С почты из Пензанса.
Это была телеграмма.
Сердце сильно заколотилось у меня в груди. Я подумал: «Адриан мертв». А когда посмотрел на отца, в голову мне пришла непростительная мысль: «Так ему и надо». Но я немедленно подавил эту мысль и ради отца стал надеяться, что Адриан жив.
Отец взял конверт. Медлин отошел и замешкался у буфета, но, не в состоянии придумать подходящий предлог, чтобы остаться в комнате, вышел в холл и тихо прикрыл за собой дверь.
Мы остались одни.
– О боже, – сказал отец, разрывая конверт. – Боюсь, плохие новости.
Он вынул листок с телеграммой, тщательно расправил его и надолго уставился в текст.
Я спросил неверным голосом:
– Адриан? Он погиб? Адриан погиб?
Он поднял на меня глаза. Лицо его посерело, глаза покраснели.
