– Не смей так говорить о матери! – Слова прозвенели на кухне фермы, а в ее тихом, нежном голоске неожиданно зазвучал грубый корнуолльский акцент. – Она была настоящей леди. Не понимаю, что заставило ее выйти за тебя замуж, она же и слова доброго от тебя не слышала. У тебя, как только ты наложил свои грязные лапы на ее деньги, и секунды для нее не находилось! Я знаю! Она мне говорила! Ты женился на ней только затем, чтобы жить в большом доме, иметь много земли и притворяться джентльменом. Ты – джентльмен?! Боже! Да ты маме и в подметки не годился, не то чтобы жить с ней под одной крышей!
– Замолчи! – заорал Рослин. – Я любил твою мать! Она вышла за меня, потому что не хотела больше быть леди, но когда она стала женой фермера, то ей эта жизнь понравилась не больше, чем жизнь леди в Пенмаррике! Она была мне плохой женой, вечно только ворчала и жаловалась, не умела поддерживать порядок в доме, готовила невкусно, а молоко у нее всегда прокисало…
– …потому что ты скупился на деньги для прислуги! Ты – при всем том богатстве, что она тебе принесла, когда ты на ней женился! Ты хотел, чтобы она стала домохозяйкой, как жена дяди Джареда, у которой каждый год рождаются дети…
– Закрой свой поганый рот и помолчи о детях! Скажи лучше спасибо Господу за то, что ты вообще родилась! Она не хотела никаких детей! Она даже не захотела родить мне сына! Все, что я получил, – это одну убогую дочь, а потом она сказала, что больше не станет рожать…
– …потому что не хотела давать жизнь девочкам и слушать, как ты жалуешься, что они не мальчики! Она знала, какой ты! А как, ты думаешь, я себя чувствовала, не понимая, почему ты никогда не показывал и капли любви ко мне? Я думала, что я уродина, что у меня какой-нибудь ужасный дефект. Ты что, думаешь, мне не хотелось убежать из того ужасного дома? Я оставалась там ради матери, а как только она очутилась в могиле, я была рада оттуда сбежать. Оставь себе свои нечестно добытые деньги, огромный дом и процветающие земли! Они мне не нужны. Я сыта тобой по горло, и если ты никогда больше не пожелаешь со мной заговорить или встретиться, то я буду только рада!
Мы все заговорили, перебивая друг друга. Хью угрожал отцу Ребекки физической расправой, я кричал, чтобы он убирался с моей земли, мать говорила, что ему должно быть стыдно так обращаться со своей собственной плотью и кровью. Он не стал никого слушать. Сплюнул на пол, проклял всех нас и ретировался во двор к лошади.
Ребекка расплакалась.
Пока Хью и мать суетились вокруг нее, я вышел за Рослином во двор, но он уже скакал по пустоши к Морве. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду.
После этого Хью и Ребекка оставались под материнской крышей всего две недели, а потом уговорили отца разрешить им пожить в Пенмаррике, пока в их коттедже идет ремонт. Когда они уехали, я почувствовал облегчение. Мне надоело каждый вечер, вернувшись с шахты, убивать время на разговоры с Хью. Ребекке мне сказать было нечего, а видеть их счастливые лица становилось утомительным. Мне надоели все эти интимные улыбки и многозначительные взгляды, я злился, когда мне мешали спать по ночам. Мать отдала им свою спальню, потому что это была единственная комната с двуспальной кроватью, а поскольку моя комната была рядом, мне были слышны все звуки, доносившиеся оттуда. Мне было безразлично, сколько раз за ночь Хью хотелось заниматься с женой любовью, но я не понимал, почему должен лишаться сна из-за его затянувшегося медового месяца.
К моему удивлению, мать тоже почувствовала себя легче, когда молодые переехали с фермы в Пенмаррик.
– Ребекка начала меня раздражать, – призналась она. – Два раза мы чуть не поссорились. Знаешь, я не верю, что она и вполовину так тиха и послушна, как хочет казаться. Чем больше я ее узнаю, тем более своевольной и упрямой она мне кажется. Если Хью с самого начала не будет с нею тверд, он рано или поздно хлебнет лиха.
– Что до меня, – сказал я, – то я считаю, что лиха хлебнет она. Откуда он возьмет денег, чтобы содержать семью? Он совершенно не хочет зарабатывать на жизнь и честно трудиться.
Но я его недооценил. На следующее утро я сидел за столом в хибарке около дома, где работали счетоводы, и пытался справиться с горой бумаг, о которой Уолтер Хьюберт, казначей, сказал, что они «не совсем по его части». Не было это и по моей части, но Уолтер был перегружен, а я из экономии отклонил его просьбу нанять еще одного клерка, поэтому у меня не было другого выбора, кроме как попытаться разобраться в бумагах самому. Я как раз уже начал мрачно размышлять, успею ли спуститься под землю до звонка на пересменок, когда в дверь моей хибары постучали.
– Входите! – прокричал я, надеясь, что Уолтер пришел сказать мне, что работа все-таки была по его части.
Дверь открылась. На мой стол упала тень. Я поднял глаза.
– Великий Боже! – воскликнул я в удивлении. – Что ты здесь делаешь?
