Вскоре после этого у нас с отцом снова возникли трения. После нашей последней ссоры наступило затишье, но я знал, что рано или поздно мы опять схлестнемся. В 1923 году, после того как шахта платила изрядные дивиденды в течение трех лет, для Сеннен-Гарта наступили плохие времена и она понесла убытки. Из-за неисправного оборудования произошел несчастный случай, и, конечно же, мне ничего не оставалось, как немедленно заменить его на этом участке, чтобы поддержать стандарты безопасности, которыми шахта уже славилась. Поскольку свободных денег не было, мне пришлось взять кредит. Кредит был небольшим, но пришлось платить проценты, и поэтому еще больше живых денег будто ушло в песок.
Ситуация на шахте заставила меня еще раз обсудить с отцом положение Хью, но отец был тверд в своем решении, я – в своем, и Хью остался праздным джентльменом. В тот год его доходы неоправданно выросли; он так хитро играл на фондовом рынке, что смог отвезти Ребекку в Лондон и жить там, как лорд; дома его финансовые дела тоже улучшились – Джосс Рослин, его тесть, умер от пневмонии, и, хотя он вычеркнул дочь из завещания и оставил все деньги и имущество единственному сыну Джареда, Саймону Питеру, Джаред от имени сына отдал Ребекке семейный дом внаем за бесценок. Она не хотела принимать его, но Хью решил иначе. Прекрасно представляю себе, как он радостно потирал руки. Когда они переехали в Морву, воспользовавшись предложением Джареда, он отдал земли фермы Деверол тому, кто предложил больше денег. Таким образом, улучшив жилье и увеличив доходы, он опять уселся на задницу и приготовился проводить больше времени с ребенком и женой. Насколько я знаю, они коротали время на пикниках или купаясь в близлежащих бухтах. Хью был хорошим пловцом; представляю себе, как он торжествовал, демонстрируя свои таланты восхищенной жене, а потом лениво загорал рядом с ней на пляже. Такая жизнь прекрасна, если любишь бездельничать. А никто не любил бездельничать больше, чем Хью.
Мы с отцом еще раз обменялись горькими письмами по поводу праздной жизни Хью, но это была пустая трата времени. Поскольку шахта балансировала на грани финансового краха, я не мог решить, кого ненавижу больше: отца или Хью.
Шел 1924 год, когда Джеймс Рамсей Макдональд[13] впервые привел к власти Лейбористскую партию. Я голосовал за его партию, как и большинство моих друзей, хотя мать пришла от этого моего решения в ужас и назвала мои политические взгляды «неприличными». Несмотря на свое происхождение или, может быть, как раз поэтому, она твердо полагала, что голосовать за консерваторов было проявлением хорошего вкуса. Точно так же, как проявлением хорошего вкуса было посещать церковь каждое воскресенье, правильно держать нож и вилку и носить длинные юбки.
– Но, мама, со времен войны все изменилось, – резонно указал я ей. – У нас новое правительство с новыми взглядами, которые отвечают новым временам. Страна в ужасающем состоянии: бедность рабочего класса, нищета…
– Им следует больше работать, а не ворчать и устраивать забастовки, – твердо заявила мать. – Если хочешь продвинуться в жизни, нужно много работать, а не сидеть в праздности.
– Но как они могут работать, если нет рабочих мест? В стране миллионы безработных, и их число растет с каждым днем. Эти люди четыре года сражались за родину, и что они получили за это? Необходимость каждый день стоять в очереди на бирже труда? Унижения, оттого что не можешь прокормить семью? Жизнь в ужасных лачугах, потому что в стране не хватает жилья? Мама, чтобы положение улучшилось, нужны радикальные перемены, а консерваторов вряд ли можно упрекнуть в радикализме. Да и либералы Асквита или Ллойд Джорджа ничуть не лучше. Посмотри, во что превратило страну коалиционное правительство. Нам теперь нужно что-нибудь совершенно новое, а не старые бесполезные рецепты.
– Только новизна идеи, – резко сказала мать, – совершенно не означает, что она лучше старых, проверенных.
Я сдался. Бессмысленно было пытаться заставить ее отказаться от глубоко укоренившихся убеждений, но, когда к власти пришел Макдональд, я все еще верил, что вскоре дела во всей стране поправятся. Ситуация на Сеннен-Гарте улучшилась, но, хотя для шахты этот год был и лучше, чем предыдущий, мне все равно пришлось взять еще один кредит. Теперь Уолтер Хьюберт мрачнел, когда речь заходила о деньгах, но мне было все равно. Я был твердо убежден, что в 1925 году дела поправятся и кредиты будут выплачены.
Но хотя я тогда этого и не знал, небольшое улучшение в делах шахты продлилось не дольше, чем правление Лейбористской партии: девять месяцев. В начале 1925 года я снова начал волноваться, но все еще сохранял достаточно оптимизма, чтобы подавлять сомнения. Однажды вечером в веселом расположении духа я вернулся в Зиллан с шахты и обнаружил, что мать принимает последнего человека на этом свете, которого я ожидал увидеть в гостиной фермы Рослин. Поначалу я подумал, что это отец. Проходя по холлу, я слышал его смех, а его ленивый голос протяжно говорил: «Вот так-то! Правда, смешно?»
