– Все мои мальчики. Мои красивые мальчики. – И она плакала до тех пор, пока лицо ее не исказили морщины и оно не сделалось таким старым и измученным, что она стала выглядеть на свои шестьдесят шесть.
– Но у тебя же есть я, – сказал я, думая ее утешить, но, к моему огорчению, она заплакала еще сильнее.
– Ох, Филип, Филип… – Я едва ее слышал, но вскоре мне уже и не хотелось слушать, потому что в мозгу завертелись ножи памяти, как случалось всегда, когда я видел, что она несчастна, и из темных уголков моего сознания вылезали на свет божий давно забытые сцены. Я встал, но, когда сделал движение, чтобы уйти, она добавила: – Не выбрасывай свою жизнь на ветер, Филип, не теряй времени на шахте, я не вынесу, если и ты погибнешь. Я не знаю, что я буду тогда делать.
Я видел, как она плачет, когда меня забирали от нее и увозили в Алленгейт. Я видел, как она плачет в городском доме в Лондоне в те проклятые короткие каникулы посреди триместра, с которых начался окончательный их разрыв с отцом. Я видел, как она плакала в…
Тут словно какая-то дверца в моем мозгу захлопнулась.
– Мама… – Я услышал свой голос прежде, чем решил, что скажу. Мне пришлось сделать над собой такое усилие, что на лбу проступил пот и каждый мускул в теле заболел от напряжения. – Мама, послушай, пожалуйста… со мной ничего не случится на Сеннен-Гарте. Ничего. Это моя шахта, поэтому, я уверен, она меня не убьет. Я слишком хорошо ее знаю и люблю. Тебе не надо волноваться о том, что я могу не вернуться с шахты.
Но она не была расположена верить мне.
Потом пришел священник, и ей стало легче. Мне удалось убедить ее лечь спать пораньше. Еще я предложил отменить визит Марианы, назначенный на следующий день, но ей так хотелось увидеть внука Эсмонда, что она не согласилась. В глубине души я счел, что это ошибка. Я отправился в постель в угнетенном состоянии, но на следующий день, к своему удивлению, понял, что визит Марианы – это благодатная возможность отвлечься от душераздирающих воспоминаний о похоронах. Она приехала в одиннадцать, к утреннему кофе, вместе с ней в отцовском «роллс-ройсе», помимо шофера, был мой племянник Эсмонд. Муж Марианы, как и прежде, пребывал в Шотландии; на этот раз он поправлялся после легкого инсульта, и состояние здоровья не позволяло ему предпринять долгое путешествие в Корнуолл.
– Бедный Арчи, – сказала Мариана, наконец вспомнив о нем. – Он так расстроился, что не смог приехать со мной в Пенмаррик. – Ее взгляд с легким презрением быстро обежал гостиную. – Он так мечтает встретиться с тобой, мама. Мне бы хотелось, чтобы ты когда-нибудь приехала к нам в Шотландию. – И она принялась рассказывать о своих трех домах: в Эдинбурге, у моря в Северном Бервике и об особняке на Северо-Шотландском нагорье. – Я просто обожаю Шотландию, правда! В Эдинбурге у меня так много замечательных друзей… – У этих друзей были исключительно мужские имена. Я пристально на нее посмотрел. Ей было уже немного за тридцать, но выглядела она не старше двадцати пяти. Я изучал ее жесткий рот, фамильный рот Пенмаров, холодные глаза и холодные, правильные черты лица и спрашивал себя, как такая искусственная женщина может иметь столько поклонников.
– Филип, – неожиданно сказала мать, когда я подавил зевок, – почему бы тебе не показать Эсмонду ферму? Я уверена, что ему хочется посмотреть животных.
– О! – воскликнула Мариана, прежде чем я успел сделать скучающее лицо. – Какая прекрасная мысль! Эсмонд, дорогой, тебе ведь этого хочется, не правда ли? Беги с дядей Филипом, будь пай-мальчиком и веди себя хорошо.
Дети меня не интересовали. Они меня утомляли, у меня не хватало на них терпения. Но Эсмонд мне понравился. Не знаю почему, потому ли, что он был сыном сестры, которую я никогда не любил, и старого шотландского пэра, которого я никогда не видел, но этот ребенок завладел моим вниманием. Поначалу я не собирался водить его по ферме дольше, чем полагалось приличия ради, но он так хорошо себя вел и был так сообразителен, что я улыбался его вопросам и старательно на них отвечал. Через несколько недель ему должно было исполниться пять, но для своего возраста он был высок, у него были светлые волосы и голубые глаза. Неожиданно я увидел в нем себя и понял, почему мужчины так хотят сыновей, – они заботятся о том, чтобы после них кто-нибудь остался.
Мне было тридцать. Впервые мне пришло в голову, что если бы я завтра умер, как Хью, то после меня не осталось бы ничего, кроме камня во дворе церкви в Зиллане, воспоминаний нескольких шахтеров на Сеннен-Гарте и нескольких вещей в спальне фермы Рослин.
Я уже давно понимал, что мне следует жениться, но не видел подходящей кандидатуры на роль жены. Я ни разу не был влюблен. Сама мысль о браке меня угнетала, и я решил, что ничего страшного не случится, если я отложу его еще лет на пять. Зачем мне спешить? Я и так счастлив.
Но Эсмонд растревожил мне душу. Еще долго, после того как мы попрощались, я вспоминал его маленькое смышленое личико, повернутое ко мне, и, хотя мы встретились не скоро, память о его приезде на ферму жила в моем сердце.
