Когда похороны остались позади, горе постепенно стихло и жизнь вернулась в привычную колею. Адриан уехал в приход Оксфорд, где он незадолго до того стал викарием; Лиззи отправилась в Кембридж, где стала первой на выпускных экзаменах и решила остаться в Гертон-колледже, чтобы продолжить образование; только Жанна не поехала в монастырь и осталась в Пенмаррике. Когда ее спрашивали, не думает ли она оставить орден, она отвечала только, что ей нравилось быть медсестрой, а монашество не ее призвание.
– Слава богу! – сказала мне позже мать. – Теперь, может быть, если Жанна купит себе красивую одежду, уложит волосы по моде и постарается побольше встречаться с разными людьми…
Но Жанна думала по-другому. Она хотела спокойно жить в Пенмаррике, интересоваться делами прихода и заниматься благотворительностью.
– Но, Жанна, – в ужасе говорила ей мать, – женщина предназначена для замужества, жизнь молодой незамужней девушки так тосклива.
– Значит, мне хочется жить тоскливо, если ты не возражаешь, мама.
– Но ты никогда не встретишь мужчину, если просто…
– Нет ничего хорошего в том, чтобы просто встречаться с мужчинами, нужно им еще и нравиться. Я это обнаружила, когда была в Шотландии с Марианой. Я не интересую мужчин.
– Ерунда! – сердито сказала мать. – Совершеннейшая ерунда! Любая девушка может привлечь мужчину, если захочет. Это зависит от того, как ты настроена.
– Значит, у меня нет настроения, – сказала Жанна и почти в слезах выбежала из комнаты, прежде чем мать успела добавить что-либо еще.
– Бедная Жанна! – сказал мне Джан-Ив, когда женщины мыли посуду и мы остались одни. – Но она совершенно права. Она не привлекает мужчин. Если хочешь знать мое мнение, Лиззи в десять раз привлекательнее, но мама никогда в это не поверит, потому что Жанна, по общепринятым стандартам, привлекательна, а Лиззи, согласно тем же стандартам, только некрасива и толста.
Это были дни, когда Джан-Ив часто появлялся на ферме. Не то чтобы мне не нравилось его присутствие, – напротив, я был рад, что он заполняет пустоту, образовавшуюся в сердце матери после смерти Хью, но я по-прежнему не доверял ему. Он осыпал мать подарками, что было похвально, но я часто спрашивал себя, что он пытается ими купить. Еще мне было интересно, где он берет деньги на эти подарки, – я подозревал, что он обладает талантом Хью добывать деньги всевозможными сомнительными способами.
В первую неделю 1926 года у Ребекки родился сын от Хью. Начались какие-то смешные недоразумения из-за того, как его назвать, в которые я не хотел влезать, но мать и Ребекка перестали разговаривать, после того как Ребекка не пригласила нас на крестины. После этого между ними разгорелась настоящая война, – как и все женские ссоры, она была не серьезнее бури в стакане воды, хотя эмоции были неразумно горячи с обеих сторон.
Меня же занимали более важные дела, чтобы много думать о племяннике Джонасе.
На шахте опять начались серьезные проблемы. Уолтер Хьюберт отбивался от кредиторов, рабочие требовали повышения зарплаты, чтобы она соответствовала повышающейся стоимости жизни, а мне нужны были деньги, чтобы открыть дополнительный горизонт и купить новое оборудование.
– Нам нужен еще один кредит, – сказал я. – Мы должны его получить.
Но Уолтер покачал головой:
– Сейчас плохое время для получения капитала, Филип. На послевоенное возрождение оказывает влияние растущая безработица; экономический климат становится все более и более неопределенным, денег мало. Конечно, ты можешь посоветоваться с мистером Винсентом или со своим отцом, но я сомневаюсь, что мы можем выпустить еще акции, а если мы возьмем третий кредит сверх двух, которые у нас уже есть, то мне кажется, что вскоре у тебя начнутся очень серьезные проблемы.
– Но мне нужны деньги!
Я думал об этом день и ночь. И как раз в сотый раз обсуждал это с Уолтером, когда, к моему удивлению, на шахте появился отец и вызвал меня для разговора.
К тому времени я был уже в полном отчаянии, а визит отца только усугубил его. Я боялся, что он предложит сократить расходы и закрыть шахту, и оказался прав. Он так и сделал. Излагал он свою точку зрения гладко, а его мягкая манера была рассчитана на то, чтобы не обидеть меня, но он решил закрыть шахту. Он предлагал приостановить работы. «Временно, – сказал он, – до того момента, когда экономическая ситуация улучшится». Но я слишком хорошо его знал, чтобы в это поверить. Как только он закроет шахту, никакая сила не заставит его открыть ее снова. Вскоре все оборудование и машины будут проданы в уплату долгов, а штольни будут затоплены и забыты.
Я принялся его умолять. Это было против моих принципов, я забыл о гордости, но ради шахты я был готов упасть на колени и проползти сотню миль, поэтому я сжал зубы и умолял его, как мог. Надо отдать ему должное, он меня выслушал. Он все время повторял, что я веду войну, в которой невозможно выиграть, но он выслушал меня и в конце концов выписал чек, который был так нужен шахте. Я понял, что выиграл.
Но это был не конец битвы.
