Неудивительно. Жизнь никогда его не обижала. Может быть, половина моей ненависти к нему происходила оттого, что жизнь относилась к нему воистину лучше, чем ко мне.
А надо мной опять насмехался несправедливый мир. Я отвернулся и вынул из кармана письмо.
– Отдай это, пожалуйста, отцу, – сказал я, протягивая ему конверт. – С наилучшими пожеланиями.
И прежде чем он успел ответить, я направился во двор к лошади.
Когда я приехал в контору, там уже был Джан-Ив. Он подслушал наш разговор в холле с Адрианом и, немедленно выбежав из дому, срезал путь через утесы и добрался до конторы за несколько секунд до моего приезда. Оказалось, что он передумал принимать участие в моем плане. Ему очень жаль, но он не может.
– Ты, чертов!.. – От гнева я перешел на лексикон Тревоза. – Ты можешь хоть на что-нибудь в жизни решиться? Да ты не стоишь и рубашки, которую носишь! Ты что, такой трус, что даже не можешь сделать то, что сам решил? Меня от тебя тошнит! На кой черт я с тобой связался!
– А какой черт дернул меня связаться с тобой и твоей чертовой шахтой! – закричал он в ответ. – Не смей обзывать меня и говорить, что не стою рубашки, которую ношу! А ты, в конце концов, кто такой? И не рассказывай мне, как хорошо ты относишься к матери и какой героизм проявляешь на шахте! Не строй из себя образец для подражания! Черт побери, и ты еще смеешь говорить, что тебя от меня тошнит, – да ты и не представляешь, как от тебя тошнит меня! Меня от тебя сейчас вырвет!
Я ударил его, несильно, просто чтобы сбить с ног, чтобы комната поплыла у него перед глазами. Он пришел в себя, поднялся на ноги, отряхнулся.
– Убирайся, – сказал я.
Его глаза были пусты. Он потер то место на подбородке, куда пришелся удар, и уставился на меня своими пустыми черными глазками. Я разбил ему нижнюю губу; когда кровь заструилась по подбородку, я невольно ощутил дрожь.
– Когда-нибудь ты об этом пожалеешь, – сказал он. – У меня долгая память. Ты еще удивишься, какая долгая. Я никому не спускаю обид.
Я сделал шаг вперед, вытесняя его из комнаты, но он неторопливо повернулся и открыл дверь. Прохладный воздух со двора охладил мне щеки. Из-за спины Джан-Ива я видел горы шлака и побережье до самого Пенмаррика.
Он сделал шаг в сторону. Я как раз собирался захлопнуть за ним дверь, но он вдруг замер и развернулся ко мне.
– Адриан идет, – сказал он.
Шахтеры, которые работают под землей, иногда предчувствуют несчастье задолго до того, как оно случится. Если вода заливает штольни над ними, она перестает пропускать воздух и давление в их штольне поднимается так, что в ушах начинается тонкий звон. Они хорошо знают: если в ушах начинает звенеть, пора уходить, причем так быстро, как только можно, потому что пришла беда, и к тому времени, когда шум утихнет, можно не услышать тишины.
Я был не под землей, но чувствовал себя так, словно находился именно там. Холодным сентябрьским утром я стоял высоко на корнуолльских скалах, и шестое чувство шахтера подсказывало мне, что пришла беда, словно тонкий звон в ушах велел мне уходить из шахты.
Но уйти было нельзя. Не теперь. На этот раз я попался.
Я повернулся спиной к двери.
– Может быть, ему нужен ты, – сказал я Джан-Иву, – а не я.
Я зашуршал бумагами на столе, пытаясь найти сигарету. Когда я опять поднял глаза, Джан-Ив снова был в конторе и закрывал за собой дверь.
– Что-то случилось, – сказал он испуганно. – Я не хочу его видеть, не хочу видеть никого из Пенмаррика.
– Возьми себя в руки, черт побери!
Я нашел сигарету, закурил. Мне хотелось выставить его вон, но силы меня покинули. Так мы и стояли в шести футах друг от друга и молча ждали развития событий.
Мы продолжали ждать. Я как раз подумал: «Почему Адриан так долго идет сюда?» – когда во дворе раздался цокот копыт, а потом стук сапог для верховой езды по старым гранитным камням мостовой в направлении к конторе.
– О боже! – с силой выдохнул Джан-Ив, и, словно не мог вынести ожидания ни секунды более, протянул руку и открыл дверь.
На пороге стоял Адриан, но Адриан его не видел. Адриан не видел никого, кроме меня. Адриан отмахнулся от Джан-Ива, словно от надоедливой мухи, и сделал два широких шага ко мне. Мы оказались в двух дюймах друг от друга в маленькой, тихой комнате.
– Ты убил его, – сказал он мне. Его голос дрожал. Горящие гневом голубые глаза смотрели в мои. – Чтоб тебе гореть в аду, убийца!
Наступила долгая, нескончаемо долгая тишина. А потом Адриан опять заговорил, на этот раз более тихим, ровным голосом.
– Папа получил твое письмо, – слышал я его безразличный голос. – Распечатал и прочел. Я там был. Я его видел. Через несколько секунд его хватил удар. Я сразу позвал на помощь, она пришла сразу, но все равно было поздно. – Он развернулся к Джан-Иву. – Полагаю, ты тоже в этом замешан.
– Я… – Джан-Ив дрожал. По щекам у него побежали слезы, как у ребенка. – Я не хотел, я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, пожалуйста, не говори никому…
