– Не «будет выполнен», а выполняйте немедленно. Я запрещаю вам мерзнуть! – приказал комиссар.
Она взяла под козырек, но когда Яковлев повернулся, чтобы идти в штабной вагон, скорчила ему в спину рожицу. Это видел только матрос Гончарюк, подмигнул ей и подкрутил свои усы кончиками вверх.
– Ничего Глафира Васильевна, – утешил он ее. – Можете не переобуваться в валенки, – снег скоро будет мокрым. Мороз спадет.
– Почему вы так решили? – удивилась она.
– Мокрым снегом пахнет, – ответил он. – Я же моряк. Нам по должности положено знать погоду наперед. А в этих краях она, говорят, очень быстро может меняться.
Поезд осторожно двинулся с места. Внезапно, словно по заказу, все снова окуталось тяжелым туманом. Он стелился волнами и нес собой отвратительный запах гнилой сырости. Но через полчаса и туман рассеялся. Снова повалил снег – действительно, мокрый, к которому постепенно примешивалась колючая снежная крупа.
– Прямо, как у нас в Петрограде, – сказала она Гончарюку. – Время года может меняться каждый час.
Стало светать. Поезд пошел быстрее, а скоро и дрезину возвратили на место. В серой дали сверкнули несколько отдельных огоньков, потом их показалась целая клумба. Это был Екатеринбург.
По мере того, как бронепоезд приближался к городу, огоньки гасли: наступило утро. Мокрая метель прекратилась, небо совершенно очистилось, и в его голубизне ярко вспыхнуло солнце.
В дверь яковлевского салона постучали.
– Прошу! – крикнул комиссар.
Он сидел за столом, перед ним лежала давешняя московская шифровка и несколько исписанных листков.
Вошла Новосильцева. Он некоторое время смотрел на нее отсутствующим взглядом. Скользнул сверху донизу и тут вспомнил:
– А где валенки? – спросил он.
– Оттепель, – кивнула она в сторону окна.
Комиссар Яковлев посмотрел в окно. Никаких признаков оттепели он не увидел, вздохнул и снова обернулся к ней.
– Вы тоже не спали, – отметил комиссар.
Она молча положила перед ним листок бумаги.
– Расшифровала.
– Неужели? Замечательно, – обрадовался Яковлев. – Значит, вы были не такой уж плохой ученицей.
Она пожала плечами.
– Наверное, все-таки не очень хорошей, – ответила она. – Шифр нетрудный, просто я сразу не сообразила, что это типичный код, который часто использовали в охранном отделении департамента полиции для связи с нелегальной агентурой. Самое удивительное, что этим шифром пользуется тот, за кем еще вчера охранка охотилась.
– И что же нам пишут?
Он прочел и задумался.
– Что же это? Как понимать? – спросил он.
Она покачала головой.
– Обычная двойная игра, – заметила Новосильцева. – У меня нет сомнений: нас с вами, безусловно, используют для прикрытия какой-то другой, действительно главной операции. Дальше – обычная практика: если все проходит успешно, группу прикрытия нередко ликвидируют. Все зависит от важности акции и желания руководителя операции соблюсти конфиденциальность.
– Нет, нет! – воскликнул Яковлев. – Не может быть! Нас с вами послали сюда два самых главных лица России. Что же, по-вашему, они затеяли интригу против самих себя? Что может быть важнее доставки Романова в Москву?
– Василий Васильевич. Дорогой товарищ красный Ник Картер[72]! – сказала Новосильцева. – Разве в чинах дело! Значит, есть еще более важная цель, более серьезные намерения, в которые начальство ваше не сочло необходимым вас посвящать. Вариантов могут быть десятки. Главный итог – не льстите себе понапрасну, что именно вам совдепы поручили съездить за Романовыми потому, что вы самый достойный.
– Разве я похож не человека, который может так о себе думать? – усмехнулся Яковлев.
– Похожи, похожи… – иронически подтвердила Новосильцева. – Только за собой не замечаете.
– Хм. Я был о себе лучшего мнения.
– Вот-вот! Вы только что еще раз подтвердили мою мысль! – засмеялась она. – Но не надо огорчаться. Сейчас важно то, что мы установили с большой степенью вероятности: на деле вам поручено не Романовых спасать, а послужить всего лишь прикрытием. Прикрытием для другой, более жесткой акции. Например, полного уничтожения семьи. Так что мы с вами должны исходить из самого худшего.
– Не могу поверить!.. – признался Яковлев. – Даже ничего разумного в голову не приходит.
Комиссар тяжело вздохнул и еще раз перечитал шифровку.
– Больше всего на свете, Евдокия Федоровна, – с горечью произнес он, – я всегда боялся и по-прежнему боюсь только одного: предательства. Против предательства пока не придумано средства.
Он надолго замолчал, прислушиваясь к стуку колес на стрелках. Потом решительно сказал:
– Сейчас же по прибытии запрошу Свердлова и потребую объяснений.
– Ни в коем случае! – возразила Новосильцева. – Это будет громадная и наверняка непоправимая ошибка.
– Отчего же вы так уверены?
– Противник никогда не должен знать, какой информацией вы располагаете! Иначе он найдет наилучший способ с вами расправиться.
Яковлев слушал ее с удовольствием, как учитель слушает любимого ученика на экзамене.
