– Прошу простить меня и понять правильно. Я не хотел бы, чтобы вы мои слова восприняли как знак неуважения к вам или как отсутствие воспитания. Это совсем не так! Я совсем о другом. Вот вы, Василий Васильевич, употребили удивительные слова: Колчак может создать «новый Израиль». А разве эти самые… «товарищи», – ваши коллеги-большевики – уже не создали для себя таковой на европейской части России? И здесь разве не ухватились строить его? Именно «Новый Израиль» – только в прямом смысле этих слов! Кто у вас главный в Москве? Кто сделал революцию, а теперь засел в Кремле? Ее возглавил Троцкий-Броштейн. Он – отец переворота 25 октября. Он сыграл тогда главную роль, – об этом я прочитал в ваших же большевистских газетах. Ваш Ленин именно так о Троцком и пишет. А с Троцким – Зиновьев-Апфельбаум, Каменев-Розенфельд, Свердлов, Дзержинский, Нахамкес, Нахимсон, Иоффе, Губельман и еще много-много таких же… Правда, где-то там сбоку Ульянов-Ленин мелькает, да ведь и он, говорят, картавит, как самый настоящий Рабинович! Кто возглавляет тайную полицию в Петрограде? Урицкий! Кто управляет юстицией? Ею управляет в высшей степени «народный» комиссар Штейнберг! Кто ведает самым большим богатством России – ее землей? Еще более «народный» комиссар Яковлев! Знаю, что не вы, знаю!.. Кто-то может подумать, что он, по крайней мере, – ваш однофамилец. Но ведь настоящая фамилия его Эпштейн! И сколько их прячется за русскими фамилиями? Что можно ожидать от Эпштейна русскому крестьянству? Там, в вашем совнаркоме, по-моему, и ни одного русского-то нет, сплошь – тот «народец»! Уж простите меня за резкость!.. Я готов дать вам любую сатисфакцию, какую потребуете.
Комиссар Яковлев ничего не потребовал.
– Не волнуйтесь, Евгений Степанович, – успокоил он полковника. – Я не в Смольном институте благородных девиц воспитывался. И с удовольствием продолжил бы нашу беседу. Тем более что вы коснулись весьма замечательного и сложного момента. Этот, как вы изволили выразиться, «народец» сыграл свою весьма серьезную роль в революции. И среди них масса честных, искренних и бескорыстных людей, для которых нет ни евреев, ни русских. Есть трудящиеся, и есть их угнетатели. В свою очередь, я искренне убежден, что в советской России навсегда исчезнет еврейский вопрос, как, впрочем, и русский, когда будет покончено с главным злом – с эксплуатацией человека. Когда труд станет свободным, образование доступным, а старость трудящегося человека – надежно обеспеченной. Когда граждане новой России люди будут работать не на Рубинштейна, Рябушинского или Иоллоса, а на себя. И тем самым на общество в целом. Ежели у всех граждан советской России будут равные возможности, то какая разница, какой вы национальности? Закон не даст никому преимуществ, но всем даст равные возможности. Такое государство мы и хотим построить. Ради такого дела и стоит жить.
Кобылинский скептически покачал головой.
– Вы всерьез полагаете, что они теперь, когда прорвались во власть, позволят русским и другим коренным народам России иметь такие же права, какие они предусмотрели исключительно для себя? Равные возможности!.. Вы, очевидно, не марксист, Василий Васильевич, а самый настоящий идеалист – уж не обессудьте. Вы плохо их знаете. А мне довелось их наблюдать, и не где-нибудь, а на фронте, – сначала японском, потом на германском. Именно этот «народец» дал больше всего трусов и дезертиров.
– Значит, вам, как минимум, не повезло, – усмехнулся Яковлев. – У меня другой опыт на этот счет – противоположный. Еврейский солдат способен быть таким же стойким и самоотверженным, как и русский солдат.
– А декрет о «самой угнетенной нации»? – вкрадчиво спросил Кобылинский.
Ему показалось, что по лицу комиссара скользнула тень смущения.
– Сейчас, – сказал Яковлев, – я бы не хотел касаться этого декрета… О нем немало говорят, но его мало кто видел. И если он действительно таков, как о нем говорят, думаю, существовать ему недолго.
Кобылинский глубоко вздохнул.
– И все же мне, – сказал он, – простому русскому офицеру, неискушенному в политике, кажется, что опасность завоевания России ими изнутри слишком велика, а вы ее почему-то не осознаете, хотя стоите у самой печки, где все сейчас варится… И вот поэтому сейчас русское офицерство самым драматическим образом разделилось и продолжает разделяться. Вы оказались на стороне того «народца», а мы – то есть не я, я-то вообще вне политики… А другая половина русского офицерства – на стороне своего, русского народа!
