Кобылинский поинтересовался, что будет с его солдатами. Яковлев отвечал, что они сами вправе выбрать – продолжить службу, теперь, конечно, в красной армии или разойтись по домам. А пока Совнарком постановил выдать им и полковнику жалованье и командировочное содержание, которые охрана не видела с октября прошлого года. Для этого комиссар привез сто пятьдесят тысяч рублей.
– Это очень приятная новость! – заметил Кобылинский. – Да, вы хорошо знаете, как надо начинать разговор с солдатом. У вас, наверное, уже новые деньги? Советские? Какие они? На золото меняются?
– Нет, – ответил Яковлев, – у меня ассигнации государственного банка Российской империи. Царские. Пока они не хуже каких-либо других. Даже лучше – привычнее, доверия у народа к ним больше. Вы не против? – улыбнулся комиссар.
– Ну что вы! Уж я-то нисколько не возражаю! – улыбнулся Кобылинский.
Комиссар вел столь подробную беседу с Кобылинским исключительно из вежливости. Мнение полковника не имело для него решающего значения. Настоящая власть в отряде была у солдатского комитета и его сопредседателя рядового Матвеева, который по-прежнему делил ее с поляком Дзеньковским. С ними Яковлев обо всем уже договорился.
– Как вы считаете, гражданин полковник, – спросил Яковлев, – Романовы способны выдержать дорогу до Тюмени?
– Знаете ли, Василий Васильевич, Романовы – люди неприхотливые, неизбалованные, с ними в этом смысле легко. Труднее всех будет Александре Федоровне.
– Отчего же?
– Тут и ишиас, и невроз сердца, и, по-моему, простите, некоторая обычная женская придурь… Но она будет терпеть: немецкое воспитание. Дисциплина превыше всего: Ordnung muss sein[84]!
Яковлев усмехнулся.
– Постараюсь с ней поладить, – сказал он и прикоснулся к козырьку своей фуражки. – Честь имею кланяться!
– Василий Васильевич! Погодите, – остановил его Кобылинский. – У вас возникнет другая забота. И, боюсь, трудно разрешимая.
– Что же?
– Алексей Николаевич.
– Цесаревич? И почему?
– Болен, и притом – тяжело. Известная всем болезнь. Ему ведь только четырнадцать лет… Какой мальчишка в его возрасте сможет постоянно сидеть на месте? А идиоты из местной совдепии постановили сломать ледяную горку во дворе. Пришли люди с красными повязками на рукавах, показали какой-то мандат, в котором ничего разобрать нельзя было, раскололи лед топорами…
– Зачем же? Для какой цели? – удивился Яковлев.
– Вы полагаете, они дали мне отчет? – спросил полковник. – Знаю только, что так решил сам Голощекин. Я ему телефонировал и спросил в телефон: «Зачем это надо?» Он ответил: «Чтобы Романовым заключение сахаром не казалось». Такие вот заботы у самого главного военного начальника на всем Урале! Более важных забот, видимо, у него нет. Сломали горку, ребенок от скуки вздумал съехать на санках в доме, по лестнице, со второго этажа. Ушибся сильно. Терпит, как может. Но сомневаюсь, что его можно взять в дорогу. Не выдержит он тряски.
– Этого еще не хватало! – вырвалось у комиссара.
Яковлева охватило нехорошее предчувствие. Мелкий эпизод – дураки сломали горку, получили удовольствие, оттого что сделали пакость ребенку. А ребенок не может уехать оттуда, где опасность для него и сестер растет с каждым днем все больше.
– С ними ведь есть личный доктор? – спросил Яковлев.
– Да, лейб-медик – Боткин Евгений Сергеевич. И второй – доктор Деревенько, – сказал полковник.
– А Боткин… родственник Сергея Петровича? Того самого? – спросил Яковлев.
– Сын.
– Знаменитость… Надобно с ним поговорить.
Через полчаса он говорил с Боткиным.
– Пожалуйста, Евгений Сергеевич, расскажите о болезни Алексея Николаевича все, что можете. Точнее все, что я смогу понять, – попросил Яковлев.
Боткин снял пенсне, протер стекла мягкой замшевой тряпочкой, водрузил их на место и медленно, обдумывая каждое слово, заговорил.
– Господин комиссар….
– Называйте меня, пожалуйста, Василием Васильевичем, – предложил Яковлев.
– Хорошо, – кивнул Боткин. – Василий Васильевич! Ваше превосходительство…
Яковлев кашлянул.
– Извините, – смутился Боткин, – привычка! Если говорить коротко, то болезнь Алексея Николаевича – особенного и трудного свойства… – Боткин хрипловато дышал после недавно перенесенного катара. – С первого же дня жизни у него обнаружилось опасное несвертывание крови. После перевязки пупка кровотечение не останавливалось почти неделю. Уже тогда младенец мог погибнуть. Но к счастью, кровь удалось остановить. На нашем врачебном языке эта болезнь, вернее, врожденный недуг называется гемофилией.
Яковлев кивнул.
– Я читал об этом. Отчего она возникает?
