Александра с тоской чувствовала, что силы ее неудержимо тают. Свет в глазах все чаще застилали наплывающие черные волны, которые сменялись полубредовой явью. Время от времени выходя из обморока, она внимательно рассматривала лицо дочери, сидящей в соседнем тарантасе, и не сразу узнавала ее. Так же, словно в первый раз в жизни, она изучала всадников, скачущих по обеим сторонам тарантаса, разглядывала голые деревья, густой стеной уходящие вдоль дороги назад. Смотрела на небо – оно было радостно-синим, по-весеннему прозрачным и нежным, таким же, как старая, но удивительно яркая финифть на ее любимой медной иконке с Серафимом Саровским. И шептала: «Ja, es ist doch der Himmel wirklich. Ich erfuhr Ihn…»[97] Иконкой этой она дорожила не меньше, чем образком старца Григория: батюшка Серафим подарил ей сына, наследника российского престола… последнего наследника.
Она еще до замужества знала тайну династии Виндзоров: кровь династии отравлена гемофилией. Словно неведомые силы избрали женщин Виндзорского дома оружием уничтожения старых европейских монархий.
Однако вместе с отчаянием она лелеяла такую же сильную надежду и веру в то, что Господь пронесет или хотя бы смягчит смертельное испытание, о чем она и молила Его неустанно все последние пятнадцать лет.
Чуда не произошло. У Господа оказались другие планы относительно Романовых.
При этой ее мысли небо голубое, по-родному, снова неожиданно покрылось черной волной, и Александра всего лишь успела подумать: «Мрак… морок» и так же успела осознать и успокоиться за секунду до полного мрака – это не душа ее уносится в Рай, а она сама просто опять тонет в обмороке, словно в омуте.
Когда проезжали, вернее, проскакивали деревню Дубровную, Александра очнулась и неожиданно увидела прижавшегося к стенке деревенской избы высокого человека в черном полушубке и в сибирской шапке-малахае. И сразу узнала в нем штабс-ротмистра Седова.
Александра решила, что штабс-ротмистр ей привиделся – она почти не различала разницы между явью и полуобморочными галлюцинациями. Но на всякий случай издалека перекрестила его.
Это действительно был штабс-ротмистр Ея Императорского Величества Крымского полка Седов. Он пробирался из Петрограда в Тобольск полтора месяца и вез письма и деньги от Вырубовой и надежду на спасение Семьи.
Прижавшись спиной к бревенчатой стене деревенской избы, Седов проводил взглядом поезд. Впереди две тачанки с пулеметами и пулеметчиками, внимательно фиксировавших все пространство. Четыре тарантаса, безумно гремевшие на мерзлой дороге. Он успел разглядеть в одном из них Николая и Александру. Во втором были Мария, Боткин и Долгоруков. Замыкали поезд десятка два верховых и три тачанки. Колонна пронеслась сквозь село за несколько секунд и скрылась.
Через час-полтора сквозь Дубровную проскочил еще один отряд верховых. Он двигался быстрее яковлевского поезда и, как отметил штабс-ротмистр Седов, скоро должен его догнать.
Яковлев время от времени посылал в обе стороны дороги разъезды. Ему докладывали: путь на Тюмень пока чист, но в тылу обнаружен отряд верховых, который следует в отдалении и пока старательно держит дистанцию. Значит, верно сказал Неволин. Заславский действует по плану: взять отряд в клещи недалеко от Тюмени.
