– В самом деле, дядя Константин, – подал голос молодой Зенцов, молчавший весь вечер, потому что не мог оторвать взгляд от Новосильцевой и думал, что этого никто не замечает. – Хоть так, хоть этак, но Заславский решил нам помешать. Он ведь не рассчитывает на то, что мы подчинимся или сдадимся ему без боя? Конечно, нет! А вы как думаете, Глафира Васильевна? – слегка покраснев, обратился он к Новосильцевой.
– Почти так же, как и вы, – ободряюще улыбнулась она Зенцову, и он от удовольствия покраснел еще больше.
– Глафира Васильевна считает, – сказал Яковлев, – что в нашей игре имеется еще один участник – сильный и полностью уверенный в себе. Скорее всего, из Кремля. У него другие цели. Она полагает, что конечном этапе операции нас за ненадобностью бросят в печку – как использованную ветошь. Других вариантов не будет.
– Вот видишь! – упрекнул его Чудинов. – Глафира Васильевна понимает, а ты – нет.
– Фактов нет, кроме тех, о которых мы все знаем. Но их недостаточно для моего вывода, – ответил он.
– Уход Заславского – самый важный факт, – заявила Новосильцева. – Но льщу себя надеждой, что о нас наши враги потом будут говорить как о павших героях. Или изменниках, которые убиты при сопротивлении, понеся таким заслуженную кару от отряда рабоче-крестьянской красной гвардии под командованием верного большевика товарища Заславского, который вовремя распознал врага… Царь и его сопровождающие погибли от случайных выстрелов. Тут уж никто не будет виноват – на войне, как на войне.
– Думаешь, этого не может быть? – спросил Чудинов. – Как вы считаете, товарищ комиссар?
Яковлев размышлял еще некоторое время.
– На сегодня хватит, – произнес он. – Конечно, так или иначе, этот мерзавец нам не оставляет другого выхода. Он хочет крови – он ею захлебнется!
– Ну вот! – удовлетворенно сказал Чудинов. – Узнаю бесстрашного боевика Костю Мячина!
– Выступаем ровно через два часа тридцать минут, – приказал Яковлев. – Порядок движения: в авангарде – пятьдесят человек под командой Зенцова и четыре ручных пулемета системы Томпсон. Два разъезда обеспечивают разведку на глубину пять километров в обоих направлениях. В центре поезда – тоже пятьдесят верховых, два томпсона. Старший – Чудинов. Николай Романов – непосредственно под моей охраной и контролем. Замыкает колонну отряд Гузакова. Ему придаются две тачанки с максимами и два томпсона. Тыл для нас наиболее угрожаем. Все! Вопросы? Нет? Каждый за свое дело!
Когда все поднялись из-за стола, он обратился к Новосильцевой:
– Вас, Глафира Васильевна, прошу еще раз пройти к Романовым. Посмотрите, что там и как.
Новосильцева бросила взгляд на матроса Гончарюка.
– Павел Митрофанович, у вас, наверное, свои неотложные дела?
Матрос широко улыбнулся. Пики его усов слегка отклонились в стороны.
– Самое неотложное дело, – заявил он, – проводить вас, Глафира Васильевна. Если позволите, – вполне аристократически шаркнул он тяжеленным «гадом».
– Конечно, позволю! – заверила она. – И даже потребую! Куда же я без вас!..
– Это мы с огромным удовольствием! Прошу! – и матрос Гончарюк галантно пропустил даму вперед.
До губернаторского дома было всего около ста шагов. Но темень стояла кромешная. Ни один фонарь не светил. И лишь благодаря тому, что снег еще не сошел, а где-то за домами поднималась луна, дорога была немного видна.
Подойдя к дому, они обнаружили, что охраны у входа нет. Гончарюк забеспокоился. Деликатно, но решительно отстранил Новосильцеву и вошел первым. В вестибюле, у стены на диване мирно храпел солдат из отряда Кобылинского. Винтовка лежала рядом на полу.
– Вот охрана – тудыть его в остров Маврикий и озеро Титикака! – возмутился Гончарюк. – И пьян небось! Откуда они только водку берут?
Он потянул носом воздух.
– Так и есть. Снова брага! И до чего же вонючая… Из чего они ее делают?
– Из картошки, – сказала Новосильцева.
Гончарюк поднял с пола винтовку, щелкнул затвором. Патронов в магазине не было.
– Видите, даже патроны с собой не берут. Это чтобы лишнюю тяжесть не таскать, мизерабли с острова святого Лаврентия! – возмутился матрос. – Эй, – растолкал он солдата. – Подъем! В ружье! Романовы сбежали!
Тот открыл глаза, осоловело разглядывал матроса, потом проговорил, едва ворочая языком.
– А и хрен с ними! Я уже не на службе!.. Воюйте без меня… – и повернулся на другой бок.
Сказав Новосильцевой оставаться здесь, матрос поднялся наверх. Вернувшись через десять минут, сообщил:
– Все в порядке! Посторонних нет. Укладываются, собираются… Бабы ревут! Но – тихо ревут, по-дворянски. Теперь я останусь здесь, а вы, Глафира Васильевна, идите, посмотрите там своим женским взглядом, – предложил он.
Поднявшись на второй этаж и подойдя к зале, Новосильцева негромко постучала. Никто не ответил. Она отворила дверь.
