– Ты абсолютно прав, – согласился Николай. – Ведь грамотному человеку достаточно посмотреть на словарный состав «мовы», и он легко убедится, что в ней огромное количество польских слов. Еще больше – чисто немецких. В грамматике – конструкции, просто списанные с грамматики немецкой. Мне в свое время оказалось достаточно таких аргументов, чтобы осознать и принять правоту Константина Петровича. Хотя я его спрашивал: «Как же «мову» можно считать диалектом, если есть поэты и писатели, которые ею пользуются и сочиняют на ней?» На что он мне отвечал: «Есть люди – целые категории людей, пользующиеся языком преступников – воров и бандитов,
Прошумел ветер, мелкие капли залетели под навес. Николай поправил плед на плечах сына.
– И все-таки не верится: неужели это так важно? – в раздумье спросил Алексей. – Копаться в каких-то мелких словечках, диалектах. Это имеет такое большое значение для державы?
– Огромное! Огромное значение! – заявил Николай с глубокой убежденностью. – Я же только что привел тебе пример. Константин Петрович…
– Да, папа, извини: я потеряю мысль, – перебил его Алексей. – Но ведь он говорил и о том, что необходимо дать народу одинаково свободный доступ к литературному языку. То есть, я так понимаю, дать народу повсеместно грамоту. Чтобы все, даже те, кто «чокает» и «цокает», могли свободно читать и Пушкина, и Чехова. Грамотно читать и писать. Ведь грамота – великое благо! Так? И общий правильный язык – средство объединения всего народа? Верно?
– Нет, – возразил Николай. – Так он не говорил. Грамота, а за ней и наука, конечно, сами по себе – большое благо. Но Константин Петрович, считал, что не следует делать народ грамотным. Во всяком случае, нельзя торопиться.
Алексей удивился.
– Почему же? Не понимаю.
– Тут понять нетрудно, – проговорил Николай. – Победоносцев был убежден, что грамотный народ опасен для власти, для самодержавия.
– Вот так-так! – еще больше удивился Алексей. – Как же может грамотный народ быть опаснее неграмотного? Поставь к современной пушке грамотного солдата и неграмотного. От кого больше опасности?
– Ну, если бы речь шла об одном-двух солдатах… – согласился Николай. – Или даже о тысяче – тут ты прав. Неграмотный солдат всегда хуже, а, может быть, и опаснее. Но весь народ… Грамотный народ не будет терпеть над собой малограмотное или неумное правительство. Да и вообще никакого правителя терпеть не будет. Ему захочется больше, нежели ходить за сохой, потом за бороной, потом молотить, веять, снова сеять и постоянно думать о податях и недоимках и бояться пуще Змея Горыныча исправника или урядника… Потому желательно держать его в темноте. Дабы в темноте корона и скипетр сияли для него ярче.
– Не прав был Константин Петрович, – неожиданно возразил Алексей. – Мне Петр Васильевич говорил другое: если ученье – свет, то тягу человека к свету удержать или уничтожить невозможно. И приходит время для любого народа, когда он не пожелает больше жить в темноте. А что ты сам по этому поводу думаешь?
– Я не знаю, – честно признался сыну Николай. – Вернее, поначалу мне казалось, что Победоносцев прав. И что мой отец, твой дедушка император Александр III правильно сделал, что запретил подлому народу – то есть из простых сословий учиться в университетах. Реальное или коммерческое училище – вот предел для русского человека, для кухаркиных детей. Зачем им Гегель или Адам Смит или даже Карамзин? А потом уже не было у меня возможности подумать об этом обстоятельно. И, наверное, – совсем тихо и с глубоко затаенным чувством вины произнес он, – это тоже одна из причин того, что мы с тобой находимся здесь.
Они несколько минут слушали шелестенье мелкого дождя, который постепенно перешел в водяную пыль и носился в воздухе неслышно. Алексей наклонился, сорвал длинную травинку и, покусывая ее сладкий конец, задумался. Потом произнес совсем не детским тоном:
– Все-таки мне до сих пор непонятно: когда и где была сделана главная ошибка? И можно ли было ее вовремя предусмотреть? Вот уже неделимой России нет – разрезана. Это можно когда-нибудь поправить?
