– А что
Деревенько едва заметно улыбнулся, и Николай не понял – то ли с одобрением, то ли с тонкой насмешкой.
– Факты таковы, – сообщил Деревенько. – Отряд свой Яковлев распустил. Всем выдал жалованье и командировочные деньги, снабдил официальными предписаниями и увольнительными, а сам исчез. С ним исчез его громила… ну, этот матрос-чекист… и женщина.
– «Комиссарочка» – так ее называла Мария… – проговорил Николай. – Она тоже… А у вас есть какие-нибудь предположения на сей счет?
– Только предположения, – ответил доктор. – Думаю, Яковлев где-то поблизости.
На следующее утро произошло нечто такое, что обычно называют чудом. К завтраку на столе оказались черный и белый хлеб, полтора фунта свежайшего сливочного масла, четыре фунта такого же творога, пять десятков яиц, два трехлитровых кувшина парного молока, шесть колец домашней колбасы.
Александра смотрела на эти богатства и не верила своим глазам. Она уже была на грани истощения и авитаминоза, ей вполне реально угрожала цинга, потому что она могла есть только вермишель, а организм уже отказывался ее принимать. Она увидела творог и невольно потянулась к нему ложкой, но тут же стыдливо одернула руку.
– Сей же момент, Ваше Величество, – сказал улыбающийся Седнев и положил ей на тарелку горку творогу.
– Боже мой! – воскликнула Александра. – Да это же наша посуда!
– Да, мамочка! – крикнула Анастасия. – И ложки, и чашки, и вилки. Теперь у каждого будет своя. Как жалко!..
– Ну почему ше жалко, глюпий ребенок! – притворно возмутилась Александра, одновременно улыбаясь – сердечно и открыто впервые за несколько месяцев.
– Так ведь скучно теперь! – заявила Анастасия. – А то было романтически-революционно!
– Романтик хорошо в меру, – отрезала Александра. – Когда ее много, это не романтик, а большой-пребольшой неудобство. Но, Иван Михайлович, – обратилась она к повару Харитонову. – Может, вы сжалитесь и поведаете мне, ничего не знающей среди этих всех умников старой и глюпой женщине: откуда эти яства сказочные?
Харитонов с легким полупоклоном ответил:
– Насколько мне известно, Ваше Величество, из ближайшего монастыря.
Александра повернулась вопросительно к мужу. Он коротко сказал шепотом:
– Авдеев. Не удивляйся. Но – секрет!..
– Impossible[158]! – поразилась Александра.
– Тем не менее, это факт, – подтвердил муж. – Но, повторяю, полная секретность.
– Бог всемогущ! – прошептала Александра и перекрестилась на образ Тихвинской Богоматери, висевший в красном углу столовой. И вдруг спросила: – А где Мария?
– Сейчас вернутся. Ее кто-то позвал к воротам.
– Ну, час от часу!.. – только и смогла произнести Александра. – Уже и к воротам! Кто же вызвал?
Открылась дверь и в столовую влетела Мария с трехфунтовым глиняным горшком в руках.
– Мед! – закричала она. – Мед, настоящий, монастырский!
– Откуда? – одновременно спросили Николай и Александра.
– Монахиня, – ответила Мария. – Мама, я охране немного оставила, а то как-то… неловко.
– И сколько? – строго спросила Александра.
– Ну… ложек пять-шесть, – смутилась Мария.
– Так нельзя, – укоризненно произнесла Александра. – Первое правило: если Господь тебе что-то хорошее посылает, отдай десятину. То есть десять процентов – кому хочешь: церкви, бедным…
– Тюремщикам! – ехидно подхватил Алексей.
– Правильно, тюремщикам, – подтвердила Александра.
Неожиданно Демидова закашляла – громко и сердито.
– Вы что-то хотите сказать, дорогая Нюта? – посмотрела на нее Александра.
– Ничего, Ваше Величество, особенного не хочу сказать, – без особого энтузиазма сказала Демидова. – Только одно: когда горе – нельзя много горевать. Но когда радость – тоже забываться не следует… Что завтра? Нам не дано знать.
– Золотой слова, Анна Стефановна! – согласилась Александра. – Машька! – уже совсем повеселела она. – Не забудь положить мьёд Анне Стефановне!
– Сейчас! – и, исполнив приказание матери, она оставила горшок посреди стола и вернулась к матери. Шепотом спросила: – Знаешь, кто мед дал?
– Наверное, монахиня.
– Да, – сказала Мария. – Только те монашки, что принесли все продукты, были в мирском. Сказали, что настоятельница мать Августина приказала переодеться, чтобы не привлекать внимания. Эта пришла одна, после тех. И была в монашеском. И в клобуке. Я ее узнала.
– Да? – небрежно спросила Александра, почувствовав, как у нее затрепетало сердце. Рука так задрожала, что она положила ложку на тарелку и отодвинула ее. – Nun[159]?
– Глафира, – прошептала Мария. – Комиссарочка.
Александра принялась старательно и вдумчиво есть творог. По лицу ее побежали красные пятна.
– Что-нибудь сказала? – шепотом спросила она по-английски.
– Ничего не сказала, – проговорила Мария. – Только одно слово.
– Что?
– «Потерпите».
Александра неожиданно для дочери и даже для себя широко улыбнулась, обнажив голубоватые ровные зубы.
– Это мы фсе очень много постараемся!..
