Тут раздался удар и за ним звон стекла. Зотов замер, удивленно вытаращился на Татьяну и, обмякнув, свалился на нее. По его лбу быстро потекла кровь, и капли упали ей на грудь, показавшуюся из-за разорванного бюстгальтера.
Она изогнулась из последних сил и выбралась из-под Чайковского, вскочила на ноги, увидела у двери совершенно белую Анастасию, закусившую пальцы, и хмурого Клещева, который держал в правой руке горлышко от бутылки.
– Простите, барышня, – глухо сказал Клещев. – Простите. Он совсем с панталыку съехал…
Татьяна ринулась к выходу.
– Татьяна Николаевна! – остановил ее умоляющий голос Клещева.
Она остановилась – он протягивал ей туфельки.
– Пожалуйста, – говорил он, – не надо никому говорить!.. Если можете… Мы его сами накажем! Анастасия Николаевна!..
Татьяна схватила туфли. Сестры, ничего не ответив, исчезли в своей комнате.
Татьяна беззвучно проплакала всю ночь, пока не кончились слезы. Прижавшись к сестре, молчала Анастасия, и у нее по щекам слезы стекали до рассвета. Ольга и Мария проснулись с рассветом, шепотом пытались узнать, что случилось, но Татьяна отвернулась, а Анастасия прошептала: «Все прошло. Потом скажу. Не разбуди маму!..»
Потом ни Татьяна, ни Анастасия на все настойчивые просьбы сестер правду так и не сказали. «Лиф случайно порвала, – объяснила Татьяна. – Когда пианино чистила от мусора». Отец поверил, мать не поверила ни единому слову, как и Демидова. Александра, посоветовавшись с Нютой, решила, что сейчас приставать к Татьяне с вопросами не следует. Нужно подождать и девочки сами скажут правду. Но Демидовой ничего рассказывать было не надо. Она все поняла с первой секунды и в тот же день молча определила виновника. И он понял по ее взгляду, что будет наказан, и, наверное, очень жестоко, потому что за дело возьмется она сама.
Неизвестно, дошел ли этот случай до Американской гостиницы и в каком объеме, однако, весь день и следующий охрана ходила вся встревоженная, молчаливая и даже какая-то взъерошенная. Два раза заходил озабоченный Авдеев. Смотрел молча на Татьяну и Анастасию, порывался что-то спросить, но, махнув рукой, уходил. Вечером зашел еще раз и опять, ничего не спросив, ушел. Больше Романовы его не видели никогда.
Через день они обнаружили, что охрану сменили – были сплошь чужие люди. Не осталось ни одного рабочего. Внешний караул несли родионовские латыши. Внутри были почти все военные, но несколько человек старых остались, среди них был и Клещев.
Вечером перед ужином к Романовым зашел среднего роста человек, с коротко остриженными курчавыми волосами, аккуратной черной бородкой и небольшими усами. Он был весь в черном.
– Позвольте представиться, – глубоким приятным басом сказал он. – Я новый комендант. Меня зовут Яков Михайлович Юровский.
Войдя к настоятельнице, сестра Георгия, как и ожидала, увидела у нее комиссара Яковлева, одетого в черноризца. На груди у него был простой кипарисовый наперсный крест.
– Ну, вы тут побеседуйте, дети мои, – произнесла мать Августина, – а я через десять минут вернусь.
– Что-то произошло? – с тревогой спросила Новосильцева.
– Да, возлюбленная сестра моя Георгия! – сказал Яковлев.
– Прошу тебя, шутки потом! – в ней невольно стало подниматься раздражение.
– В доме сменилась охрана, сменился комендант, – сообщил Яковлев, целуя ей руки. – Авдеева убрали. Кто-то из его солдат попытался изнасиловать одну из дочерей. Сменили почти всех. Комендантом назначен некто Юровский – из чека. С этим типом у нас ничего не выйдет. Будем брать дом силой. Операцию назначаю на 18 июля в час ночи. Пока все. Сделай так, чтоб мать Августина еще раз отправила тебя к ним с продуктами или под другим предлогом. Предупреди.
– Я сделаю, если ты так решил, – сказала Новосильцева. – Но… – она остановилась. – Может… бросить нам все это? Риск большой, а возможный выигрыш – нуль. Ты же все равно Романова отдашь Ульянову?
Яковлев пристально посмотрел на нее.
– Последняя попытка! – твердо сказал он. – Чтобы потом совесть не мучила. Получится – уже через два-три дня будем в Кремле. Не получится – через неделю будем в Харбине.
ЕДВА поезд тронулся, Голощекин засунул свой офицерский чемоданчик под диван, уселся поудобнее и бросил усталый взгляд в окно. За толстым стеклом медленно проплыли грязные и облупленные станционные постройки, потом побежали густо-зеленые деревья, освещенные вечерним солнцем. А когда поезд вышел за город, резво застучал на стрелках и мимо вагонного окна потянулся белый паровозный пар вместо черно-коричневого, вонючего и пыльного дыма (паровоз явно топили углем, смешанным с торфом), военный комиссар Урала снова вытащил чемоданчик, достал из него фляжку и положил на столик.
