Вперед, пока душа не расстанется с телом.
Он лежит на траве, солнце егозит по небу, облака неистово гоняются друг за другом. Он ловит ртом воздух, задыхается, душа потерялась. Его сейчас стошнит, но он у цели. Она легко трусит туда-сюда, наклоняется, выдыхает, не останавливается, надо потерпеть, а не сразу падать на траву. Как пели трубадуры?
Поэт не хочет об этом, поэт рассуждает об облаках.
«Облака, — спрашивает она, — какие облака?»
Грегор достает из кармана майки мятую сигарету, специально туда положенную. Она перестает массировать себя и смотрит на него с ужасом. Он закуривает и выпускает дым вверх, в направлении темных небесных попутчиков. Ужас в ее глазах доказывает, что взгляд перестал быть потерянным и остекленевшим, потом ужас сменяется весельем. Ирэн Андерсон вдруг разражается громким смехом, хохочет, лежа на спине и глядя в облака. Когда она снова поднимается, ее взгляд уже точно больше не остекленевший, но глаза слегка затуманены.
Совсем рядом раздается шум, оба оглядываются. Атлетически сложенные шимпанзе несутся мимо как сумасшедшие.
Они с ней сидели в ресторане одного хорвата, известного разведением устриц. Звали его Драго, так же называлось и его заведение. Драго гордился тем, что он хорват, гордился устричной традицией своих предков из Далмации, которые первыми в Луизиане начали выращивать устриц. Это можно увидеть в музее, — объяснил он Ирэн Андерсон. Драго был удовлетворен музеем и своим рестораном. Он был удовлетворен и Грегором Градником, видел его фотографию в газете «Пикаюн», удовлетворен, потому что, в отличие от журналиста, написавшего о лекции Грегора, знал, где находится Словения. «Они думают, — сказал Драго, — что это Словакия». Грегор ответил, что его landlord думает, что это Пенсловения. Драго заржал, эта острота удовлетворила его еще больше. Настолько, что он угостил их свежайшими устрицами, со смехом крикнув в недра кухни: «Для писателя из Пенсловении». Собственноручно их открыл и рассказал о своих плантациях, так он назвал участки отгороженного океана внизу в заливе. Еще успешнее, чем он, был, говорят, какой-то другой Драго, происхождение которого было первому Драго неизвестно, но он надеялся, что не серб. Тот ремонтирует обувь в Нью-Йорке. Начинал как обычный сапожник, а теперь на каждом углу есть вывеска «Драго, ремонт обуви». Драго был весел и остроумен, Грегор же с каждой минутой чувствовал себя все более подавленным, потому что привез сюда Ирэн вовсе не для того, чтобы слушать истории об успехах людей по имени Драго. Возможно, когда-нибудь еще это могло бы позабавить, но сейчас мир слишком сузился. Затих. Эту тишину нарушал оглушающий звук телевизора в углу ресторана Драго, где на экране яростно схватились врукопашную русский с красной звездой на груди, коротко стриженый американец и иранец, похожий на Хомейни. Драго все понял, он был не только удовлетворен, но и сообразителен. Он понял, что в этот момент здесь ловить нечего. И преподнес им бутылку далматинского вина.
Теперь, в понедельник, на следующий вечер после их сумасшедшего бега, направление было определено, мир сузился. Приобрел свой локализованный фокус. Теперь невозможно было думать ни о чем другом, кроме этого. В этом фокусе были ее волосы, которые вчера, после кросса двоих чокнутых, намокли и свалялись, как заячья шерсть, как шерсть какого-то дикого зверя из зоопарка, сейчас эти волосы были светлыми и мягкими. Веснушки на щеках, тонкие пальцы, перебирающие устриц, рот, высасывающий их скользкое содержимое. Влажные глаза, затуманенные глаза холоднокровного животного, признающего тепло от присутствия другого зверя, мчащегося рядом в ночи к некой цели. Лавина одышливых слов, бегущих над столом и не признающих звучащего вокруг многоголосия, особенных слов, которым внимают и воспринимают их в стеклянном колоколе.
