Грегор Градник никогда не признает, что все в нем сосредоточилось на этом направлении, на векторе, ведущем к Ирэн Андерсон, сосредоточилось в тот момент, когда его уважаемый коллега Фред Блауманн заметил: говорят, что она ему не совсем верна. Питеру, писателю на велосипеде. Фред ничего не добавил, а Грегор больше никогда ни о чем не спрашивал. В конце концов, это была совершенно приличная компания. Хотя они, конечно, жили артистично, а во время праздника с волшебным названием Марди Гра, вообще слегка слетели с катушек, то есть вели себя еще более артистично, интенсивно артистично, с ними не могло случиться того, что тогда могло произойти с Грегором Градником, от таких падений они были надежно застрахованы. В бар, подобный «Ригби», они и носа не кажут, хотя, конечно, никто ничего не имеет против. Артистизм, как правило, демократичен. Воскресные евангелисты — такой же нонсенс, как порнография. На вечеринке можно затянуться травкой, однако наркомания ассоциируется с любым злом и насилием. Человеческие пограничные наклонности всегда были связаны с говорят и совсем. Когда они проезжали мимо католического колледжа, из дверей которого высыпали девочки в форме, Фред выдал комментарий о сдерживающих моральных факторах, вызывающих, говорят, неистовый катарсис, но остановился на полуслове, и комментарий повис в воздухе. В той артистической компании, в которой Ирэн вращалась по причине артистизма Питера Даймонда, она существовала весьма свободно, правда, в тщательно очерченных незримых границах. Эти границы нарушил какой-то чужак из Восточной Европы. Сначала он к ним только подступался, а потом преступил их, причем не совсем приличным образом. В тот день, когда Питер Даймонд отправился в Нью-Йорк, в тот же вечер чужак пришел к ней и одолжил знаменитый велосипед. Они сидели в полумраке вдвоем, пили любимый виски Даймонда. В воздухе запахло правонарушением. Это было настолько неподобающе, что никто из приличной артистической компании на такое бы не решился. Это было двусмысленно, непристойно. Это была коварная ловушка, волк подстерегал отбившуюся от стада одинокую лань, с первого же мгновения дав ей понять, что он здесь в ожидании минуты слабости. Эта вечерняя встреча происходила в квартире писателя-велосипедиста, который незадолго до ее начала звонил из Нью-Йорка, запахло грехом, вторжением силы плоти, про которую Ирэн Андерсон хорошо знала благодаря работе в суде.
5И когда кто-то, наконец, выключает шумный ящик, когда умолкают крики, буханье ударов, вопли толпы и завывание диктора, в полупустом ресторане слышится только позвякивание посуды на кухне, в этой неожиданной пустой тишине мир сужается еще больше, атмосфера накаляется. Грегор понимает, что должен сказать что-то совершенно банальное, чтобы снять это напряжение, которое надвигалось на них обоих как осадок красного далматинского вина.
«Устрицы, — произносит он. — Ористид врезал Одетте из-за устриц».
Достаточно банально? Ага, Ирэн смотрит с интересом. Женщинам интересны банальные вещи, когда небанальные становятся такими же тяжелыми, как далматинское вино.
«Она плакала, — продолжает он, — поэтому он ей врезал. А когда после этого она заплакала еще горше, он расстроился. Думал, как ее рассмешить. И тут ему в голову пришла отличная идея: он учредил школу креативного смеха».
Ирэн понравилось. Это было почти как сбалансированный чеснок. Это было очень по-американски. И почти артистично.
Потом откуда-то появился бас-кларнет и начал какую-то джазовую тему, другие инструменты по очереди ее подхватывали и развивали, создавая ощущение единой многоголосной мелодии.
«Эта музыка такая, — сказала она, — словно машина едет по пустому шоссе к заливу Баратария».
Там же болота, поэтому они туда добирались на машине. Грегор подумал, что у него на родине никто бы так не сказал. Анна могла бы сказать: словно птицы летят над болотным камышом. Может, и не сказала бы, возможно, он сам бы так сказал, будь он рядом с ней. Анна сейчас в Любляне, спит при включенном телевизоре. Он подумал: а Ирэн думает о Питере? Питер в Нью-Йорке. Пишет там новую велосипедную книгу.
«Пошли?»
«Куда?»
«На Сент-Филипп-стрит, 18».
«Давай еще по стаканчику».
Она сказала это во время паузы, наступившей в медленной джазовой фуге, такой, которую играют в баре «Сторивилль» в три часа утра. Фраза была понятной, или, во всяком случае, допустимой. Заслуживающей доверия, сказала бы она как законница. Вполне допустимо, подумал он, что это правда, что мы, как говорят, не совсем животные, бегущие туда, к зоопарку, пристегнутые к стереофоническим наушникам. Возможно, медленная негритянская музыка проникает и к нам под кожу и доходит до сердца, этого насоса для бега. Может, мы иногда тоже немного птицы, летающие над болотом. Хотя сейчас речь не об этом. Сейчас, говоря без эмоций, цель поставлена, мир сфокусирован на той самой точке, точке невозврата, и должен быть разблокирован.
