Капитан Хверапонтов, старый служака, эти перемены в генерале одобряет.
Шофер же генеральский, который в заочной аспирантуре учится, не очень. И понятно почему. Он теперь свои конспекты от генерала прячет и даже за баранкой по стойке смирно сидит.
Я пришел на обменный пункт, видимо, одним из последних. Народ там, как накануне, уже не толпился. Тихо было.
Голову я принес в коробке из-под шляпы, обложив ее предварительно ватой. Поверх ваты была еще пергаментная бумага, и все это я перетянул бечевкой.
– Господи! – сказала девушка-приемщица, сердито дергая неподдающийся шпагат. – Закутали-то, закутали!
– А поосторожней нельзя? – не выдержал я. – Голова все-таки…
– Не понимаю – чего люди трясутся? – сказала девушка своей напарнице. – Ведь сейчас получит новую. Такую еще голову выдадут вместо этой рухляди.
– У вас так не рухлядь! – обиделся я.
– Нам давно поменяли, – сказала девушка.
– Оно и видно…
– Что вам видно? – спросила девушка. – Напрасно иронизируете, гражданин. Головы очень хорошие. Предусмотрено даже знание трех иностранных языков.
Она порылась в картотеке.
– Вы поэт, значит? Что-то не слыхала такого поэта.
– На иностранных языках не пишу, – отпарировал я.
– Хм, – сказала девушка. – Поэт, поэт… Муся! Что там у нас осталось из поэтов?
– Два песенника, баснописец и переводчик, – сообщила Муся.
– Какие еще песенники?! – заволновался я. – У меня же совершенно другое направление. Песенники, понимаешь, какие-то!..
– Вы бы еще попозже заявились! – сказала девушка. – Хорошо хоть, эти остались… Что же мне с вами делать? Ума не приложу…
– А может, девятьсот седьмую? – посоветовала напарница.
– Еще чего! – оборвала ее первая девушка. – Забыла распоряжения Георгия Суреновича?
Муся испуганно прикусила язык.
– А чем вам, собственно, не нравятся песенники? – спросила девушка. – Будете как этот… «а я все гляжу, глаз не отвожу».
– Нет уж, благодарю, – сказал я, забирая обратно коробку. – Где тут у вас главный?
– Пожалуйста! – дернула плечиком девушка. – Муся, проводи. Кажется, я вам ничего такого не сказала. Сами же… То не нравится, другое не нравится.
– Что вы! Очень мило поговорили! – горячо заверил я ее. – Просто не каждый день приходится менять голову – нервничаешь.
В кабинете начальника обменного пункта меня ждал сюрприз. Из-за стола поднялся Жора Сосискян, старый друг – мы с ним еще в университете учились.
– Здорово, Сосиска! – обрадовался я. – Принимаешь гостей?
– Это кто же к нам пожаловал? – растерянно улыбаясь, сказал Жора (он не узнавал меня без головы). – Кто же это пришел… в сереньком костюмчике?
– Это я пришел, – сказал я и назвал свою фамилию.
– Фу-ты! – облегченно вздохнул Жора. – А я смотрю, смотрю – знакомая… походка. А это вот, значит, кто.
– Жора, – начал я, – тут мне, понимаешь, песенника какого-то сватают. Я, конечно, не Пушкин…
– Да не волнуйся! – сказал Жора. – Не переживай, пожалуйста. Отложена для тебя голова. Номер девятьсот семь… Вот, дорогой! – оживился вдруг он. – Дожили, понимаешь! Могли мы разве мечтать об этом?!
– Куда там! – осторожно сказал я, не совсем понимая, к чему он клонит.
– Раньше как было? – наклонился ко мне Жора. – Полная зависимость от болезней, разных там потрясений, я уже не говорю о возрастных изменениях. Допустим, продырявилась у тебя память. Склероз, так сказать. Куда от него денешься, а?
– Да, склероз, – грустно подтвердил я. – Уж от него никуда…
– А теперь? – сказал Жора, и глаза его засверкали.
– Теперь? – откликнулся я.
– Сдаешь это барахло, – сказал Жора, – и получаешь новую голову, не подверженную заболеваниям, инфекциям, депрессиям.
– Высокостойкую, значит, – заметил я.
– Именно, – кивнул Жора. – А кроме того, с нестареющей памятью и гарантией от временных заблуждений.
– Как? И это предусмотрено? – спросил я.
– Ну разумеется. – Тут Жора перешел на интимный полушепот: – Послушай, дорогой, я тебя уважаю, но знаешь, какой резонанс получило твое последнее стихотворение?
– Кх-м, – кашлянул я. – Интересно.
Жора достал уже знакомую мне карточку.
– Так, – прищурился он. – Ну, тут повышение производительности труда на ноль целых восемьдесят три десятитысячных процента в сфере коммунального обслуживания, две парфюмерные фабрики перевыполнили квартальные планы, обязательства сотрудников одного института и кое-что еще – из области положительного воздействия… Но вместе с тем! – Жора поднял палец. – Шофер такси Букина Эсфирь совершила преднамеренный наезд на диктора телевидения товарища Бабарышника; учащиеся ГПТУ Мудрик и Полоухин вырезали гладиолусы на городской клумбе; двенадцать ночных сторожей подали заявления об увольнении по собственному желанию, и, наконец, некто Левандовский из оркестра народных инструментов…
– Венька? – перебил я.
– Возможно, – сухо сказал Жора. – Некто Левандовский ударил собеседника по голове домброй… А теперь скажи: можем мы такое допускать?
– Ну-у, – сказал я. – Видишь ли… Что касается Веньки, то вряд ли тут мои стихи… Он их и не читает сроду…
– Не можем мы такое допускать! – твердо ответил на свой вопрос Жора.
