– Так-так, – вздохнул я. – Значит, теперь этот Бабарышник будет спокойно гулять, и никто на него, сукина сына, уже не сможет наехать?
– Ну да! – радостно подтвердил Жора. – Если случайно не попадет.
– Случайно он не попадет, – сказал я. – Чего захотел.
– Скажешь тоже, дорогой! – рассмеялся Жора. – Разве я хочу? Пусть живет… Ладно, – закруглил он. – Сейчас распоряжусь, чтобы тебе выдали девятьсот седьмую…
– Погоди, – удержал я его. – Не торопись. Слушай, Сосискян, ты меня давно знаешь… скажи, я просил когда-нибудь для себя исключительных благ?
– Ну! – сказал Жора. – Знаем твою скромность.
– Может, с черного хода чего-нибудь тащил или по блату доставал?
– Зачем такое говоришь? – расстроился Жора.
– Ну вот, – сказал я. – Не просил до сегодняшнего дня. Это в первый и последний раз.
– Понимаю! – вспыхнул Жора. – Понимаю, – повторил он и заерзал.
Потом перегнулся ко мне через стол:
– Имеется одна невостребованная. Готовили для академика… Только как старому другу…
– Тю! – замахал руками я. – Катись ты со своим академиком! Я о другом. Ты мне только выпиши справку: дескать, гражданин такой-то голову поменял. И все. А я уж заберу эту свою. Тем более ее еще и распаковать не успели.
– Справок не даем, – официально сказал Жора. – Отрезали эту бюрократию. Навсегда… Здесь! – Он похлопал рукой по какому-то лысому прибору. – Здесь все фиксируется. Обменял – зафиксирует, не обменял – зафиксирует.
– Да-а, – задумался я. – А может, подобрать что-нибудь из брака? Что-нибудь похожее на прежнюю?
– Тебе как лучше стараешься, – обиженно сказал Жора, – а ты… понимаешь.
Он нажал кнопку и спросил в микрофон:
– Товарищ Маточкина, как там у нас сегодня? Одна? А что за дефекты?
Жора усилил звук, и мне стало слышно, как женский голос перечисляет: «Склероз, депрессивные приступы, головокружения, мигрень».
– Господи, Жора! – вскочил я. – Это же почти моя голова!
– Положим, мигрени-то у тебя не было, – буркнул он.
– Эх, Сосиска! – сказал я. – Уж к мигрени я как-нибудь привыкну!
Через час я вышел из обменного пункта. На плечах у меня была моя новая старая голова. В кулаке я сжимал две таблетки. Это Сосискян дал мне их на прощанье.
– Возьми, – сказал, – они сладкие. Кисловатые такие. После этого дела три часа нельзя думать, а без таблеток все равно думается.
Мимо бежала собака. Я хотел бросить ей таблетки, но пожалел. За что ей такая обида – три часа не думать.
Бросил таблетки в урну.
Два сослуживца, Дрыкин Константин Сергеевич и Лизунов Арнольд Саввич, недавно получившие квартиры в одном доме и ставшие вдруг соседями и попутчиками, шли с работы домой. Флегматичный Дрыкин шагал молча и весьма сосредоточенно, засунув руки в карманы макинтоша и уставясь в одну точку. Долговязый любопытный Лизунов хотя тоже молчал, но одновременно как бы и шумел. Он размахивал руками, вертел головой туда-сюда, все вокруг подмечал и немедленно обмозговывал.
– Постой-ка! – сказал он в одном месте, хватая Дрыкина за рукав. И, перегнувшись с тротуара к очереди, лепившейся вдоль голубого киоска, спросил:
– Чего дают?
– Курей, – ответила крайняя старушка.
– Порядок! – энергично потер руками Лизунов. – Возьмем по парочке?
– Бери, – индифферентно сказал Дрыкин. – Я тебя подожду. Покурю тут – за уголком.
– А ты разве не хочешь? – удивился Лизунов. – Для дома, для семьи, а? Или ты куриц не любишь?
– Люблю, как не любить, – сознался честный Дрыкин.
– Ну так становись. Учти, в нашем магазине их нету.
Дрыкин упрямо качнул головой.
– Еще не надумал? – спрашивал по мере продвижения очереди Лизунов. – Давай решайся. Ну, три-четыре!.. Беру на твою долю! – Он просунул руку с деньгами в окошечко.
– Замри! – испуганно крикнул Дрыкин. – Сказано – не надо!
– Ты, Дрыкин, со мной рядом домой не иди! – весело говорил Лизунов, запихивая куриц в авоську. – Держись на отшибе. Или задами пробирайся. А то, как увидит твоя супруга, что я с курицами возвращаюсь, а ты – без ничего, устроит она тебе сцену у фонтана.
Дрыкин смолчал.
…На другой день, в конце обеденного перерыва, Лизунов прибежал в отдел весь обвешанный сосисками.
Пообедавший Дрыкин играл в шахматы с плановиком Кукырышкиным.
– Сосед, беги в буфет! – в рифму сказал запыхавшийся Лизунов. – Давай скорее – я там уговорил Дусю килограмм сосисок придержать. На твою долю.
Дрыкин даже не пошевелился.
– Да ты что! – заволновался Лизунов. – Неужели сосиски не любишь?.. Глянь, какие красавицы! – Он потряс перед носом Дрыкина нежно-розовой аппетитной гроздью.
– Люблю, как не любить, – глотнул слюну Дрыкин. – Особенно с капустой.
– Не понимаю я тебя, – сказал Лизунов. – Любишь сосиски – люби сумочки носить.
Дрыкин вздохнул и произвел рокировку.
…Вечером, по дороге к дому, Лизунов купил в одном киоске четыре коровьих ноги на холодец, а в другом – огромную, как колесо от полуторки, банку атлантической сельди.
Дрыкин опять воздержался – терпеливо ждал приятеля за углом.
– Странный ты человек, Константин Сергеевич, – говорил довольный Лизунов, кренясь набок под тяжестью набитой авоськи. – Вроде семейный, а голова о семье, как погляжу, не болит.
