Тут уж Найтингейла понял даже Кроуфорд.
- Вы говорите о себе?
- Да.
- Простите, я сразу не сообразил, - равнодушно извинился Кроуфорд. - Я ведь работаю в другой подкомиссии, у нас с вами разные специальности. По-моему, я ничего не слышал о химиках. Или просто не обратил внимания. Но если мне удастся узнать что-нибудь определенное, я скажу вам. Вся эта никому не нужная секретность кажется мне чепухой.
Фрэнсис Гетлиф внимательно слушал их разговор, а потом, когда мы вышли вместе с ним из профессорской и дверь за нами закрылась, сказал:
- Неужели никто не избавит его от этой муки?
- Ты что-нибудь знаешь?
- Я слышал фамилии химиков. Разумеется, его там нет. Он но включен даже в списки кандидатов. Его никогда не выберут в члены Общества.
- Вряд ли кто-нибудь скажет ему об этом.
- Еще бы.
- А когда, кстати, выдвинут твою кандидатуру? - спросил я Фрэнсиса, забыв о нашей размолвке.
- Когда я буду уверен, что меня изберут - изберут через три или четыре года после выдвижения моей кандидатуры. Я не хочу ничего начинать без уверенности в успехе.
- Ты собираешься сделать первую попытку будущей весной?
- Собирался. Я надеялся, что тогда к сорок второму году я пройду в члены Общества. Но все поворачивается не совсем так, как мне хотелось бы, - с горькой откровенностью сказал Фрэнсис.
- Тебе последнее время не везло? - спросил я.
- Да, пожалуй, - ответил он. - На мою работу почти но обратили внимания. Но дело не только в этом. Я работал хуже, чем мог.
- У тебя еще много времени впереди, - сказал я.
- Много, - согласился Фрэнсис.
Никто из нас, подумал я, не относится к себе так требовательно, как он.
Недели через три, зайдя после ленча в привратницкую, я услышал голос Найтингейла. Меня поразил его тон, и я вспомнил, что сегодня должно выясниться, кого из кандидатов избрали в Королевское общество.
- Если на мое имя придет телеграмма, - говорил Найтингейл привратнику, - пришлите мне ее тотчас же. Я буду у себя до самого обеда. Тотчас же - вы меня поняли?
День был пронзительно холодный: зима прогнала неустойчивую февральскую весну, наползли свинцовые тучи, и часа в четыре уже стемнело. Я читал, сидя у камина, а потом позвонил дворецкому и заказал чай, чтобы выпить его до прихода студента. Дожидаясь официанта, я подошел к окну. В морозном воздухе кружились редкие снежинки; стуча по каменным плитам шипами футбольных бутс, через дворик прошло несколько старшекурсников, их голые коленки посинели от холода, изо рта облачками белого пара вырывалось теплое дыхание. Потом я увидел Найтингейла - он шагал в сторону привратницкой. Студенты громко и весело перекликались, но Найтингейл, казалось, не замечал их.
Спустя минуту он прошел назад - медленно и понуро; он явно не чувствовал холода. Телеграммы не было.
Сидя за обедом в трапезной - с мертвенно-бледным, неестественно напряженным лицом и словно бы высеченными на лбу морщинами, - он то и дело прикладывал руку к затылку, так что Льюку, который сидел с ним рядом, в конце концов стало не по себе. Он несколько раз посматривал на это бледное, изнуренное, мрачное лицо, порывался заговорить, но сдерживался. Потом спросил:
- У вас все в порядке, Найтингейл?
- Что значит - все в порядке? - огрызнулся Найтингейл. - Разумеется, у меня все в порядке. Что это вам пришло в голову?
Льюк покраснел, но все же ответил:
- Мне показалось, что вы, может быть, переработали. У вас такой утомленный вид...
- Переработал? - повторил Найтингейл. - Вы думаете, это самое худшее, что может случиться?
Льюк пожал плечами, неслышно выругался, и тут наши взгляды встретились. Последнее время Льюк говорил о себе с горестной насмешкой: у него не ладилась работа, и он сидел в лаборатории с утра до ночи. Уж ему-то было известно, что это значит - переработать.
Мы уже съели суп и доедали рыбу, когда в трапезную вошел Кроуфорд.
- Простите за опоздание, - сказал он, глядя на Винслоу, и сел рядом со мной за стол. - Сегодня утром собирался Совет Королевского общества, а в такую погоду даже поезда ходят плохо.
Он принялся есть, по обыкновению быстро и методично, не замечая мучительно тревожного, вопрошающего взгляда Найтингейла, который не отводил от него глаз с тех самых пор, как он появился на пороге трапезной. Доев второе блюдо, Кроуфорд заговорил со мной - только потому, что я был его соседом по столу. Он разговаривал абсолютно одинаково со всеми своими знакомыми, и если ему хотелось что-нибудь сказать, то его устраивал любой собеседник.
