- Мне-то казалось, что вы гораздо благоразумней, - сказал Джего. - Вы, по-моему, не стали бы мечтать о поражении.
- Пожалуй, нет, - согласился я.
- Кристлу следовало выдвинуть собственную кандидатуру. Ему-то все это наверняка бы понравилось. - Джего устало и презрительно пожал плечами.
Вот она робость, порожденная гордыней, подумал я. Его пугала борьба. Он говорил себе, что ему "решительно не нужна эта должность", панически боясь поражения. А кроме того, ему надоело смирять свою гордость, чтобы добиться цели, которая не могла по-настоящему удовлетворить его непомерную гордыню. Он не дал отпора Найтингейлу. Он месяцами подчинялся указаниям Кристла. Мои догадки и опасения Брауна - которых он, впрочем, никогда не высказывал - подтвердились. Кристл и Джего были очень разными людьми. А наблюдая, как Кристл ведет предвыборную борьбу, Джего понял, что их разделяет глубокая пропасть. Он не хотел подчиняться этому бездушному, как он теперь считал, властолюбцу - и его гневный протест против нашего ультиматума объяснялся подспудной неприязнью к своему самому активному стороннику. Однако ему все же пришлось смириться, потому что победой на выборах он дорожил больше, чем собственной гордостью.
- Мы обязательно должны провести вас в ректоры, - с чувством проговорил я; такой глубокой симпатии к нему я еще никогда не испытывал. Мы помолчали. Потом Джего сказал:
- Кажется, я хочу этого больше всего на свете.
- Но меня это, знаете ли, поражает, - тотчас же добавил он. - Поражает до глубины души. В юности я был очень честолюбив. Я хотел добиться всего почестей, любви, богатства... Да, я был очень честолюбив. И честолюбие не раз заставляло меня страдать. А теперь... теперь я жду не дождусь должности ректора. Правда, ждать-то уже осталось недолго.
Джего с упоением начал рассказывать, кого он назначит на должностные посты, когда станет ректором. Он предвосхищал в мечтах радость могущества, уверенно рассуждал о будущем процветании колледжа под его руководством и рисовал себе картину благодарности потомков к "величайшему в истории колледжа ректору". По вскоре его мысли приняли иное направление. Он с вызовом посмотрел на меня и воскликнул:
- И вы просто не представляете себе, как замечательно раскроется в Резиденции моя жена! Она всегда оказывается на высоте положения. Да, я должен победить хотя бы ради нее. Она так этого ждет!
Я видел - ему хотелось сказать о своей жене что-то еще, однако он не решился. Поговорив о своем честолюбии, он немного успокоился; возможно, разговор о миссис Джего успокоил бы его еще больше. Но он понимал, что говорить об этом нельзя - во всяком случае, со мной: я хорошо к нему относился, поддерживал его в предвыборной борьбе, но он был гораздо старше, и нас не связывала истинная дружба. Я, впрочем, был уверен, что он не завел бы такого разговора ни с кем. Я был уверен, что он никогда и никому не рассказывал о миссис Джего. Обаятельный и отзывчивый, он тем не менее ни с кем по-настоящему не дружил. Мне даже казалось, что до сих пор он никому не говорил и о своем честолюбии.
За чаем он принялся разглагольствовать о браке, которому не суждено было состояться, - обсуждать собственный он так и не решился. Он знал, что Джоан мечтала выйти замуж за Роя. С надменным вызовом возвеличив свою жену, Джего переключился на Джоан и Роя. Но и в репликах об этой паре явственно прослеживались его тайные мысли о самом себе и миссис Джего. По его словам, Джоан как будто бы подходила Рою. Джего сказал, что он, мол, очень надеялся на это. И сразу же добавил, что, по всей видимости, ошибся. А значит, их брак был бы безумием. Со стороны невозможно определить, кто кому подходит. Никакими общими правилами тут руководствоваться нельзя. Человек инстинктивно чувствует, с кем он должен связать свою судьбу. И всегда оказывается правым - даже если почти все считают, что он ошибся.
Через несколько минут Джего опять вспомнил о себе. Двадцатое декабря.
- Теперь-то ждать осталось недолго, - сказал он.
- Тринадцать дней.
- Беда в том, что каждый день тянется как год...
Назавтра, в четыре часа пополудни, церковный колокол возвестил о начале похоронной церемонии. Леди Мюриэл и Джоан сидели в церкви на передних скамьях - не сутулясь, с сухими глазами, - спартанское воспитание требовало, чтобы при людях они скрывали свои чувства; их слезы видел только Рой Калверт. В церковь пришли все члены нашего Совета, кроме Пилброу, от которого до сих пор не было никаких вестей; пришел даже Винслоу - в первый раз после выборов Ройса. Среди собравшихся было несколько ректоров других колледжей, историки религии и востоковеды, университетские профессора богословия да пять или шесть любителей похоронных обрядов, которые неизменно присутствуют на любых похоронах.
Ветер с утра утих, но низкие тучи весь день слезились дождем, и сейчас, входя в церковь, люди невольно щурились, ослепленные после ненастного сумрака яркими церковными лампами.
