И вдруг в одночасье все поменялось. Как гром среди ясного неба: в Городе совершено преступление – и не просто преступление, а самое настоящее убийство! Впечатление, произведенное этим событием на добропорядочных граждан, было поистине колоссальным – казалось, история возобновила течение свое; эпоха безвременья канула в Лету. Волнения охватили собой весь Город; ландграфская власть, как ни пыталась, была не в состоянии скрыть происшедшее – да и, по правде говоря, не сильно старалась, ограничившись ленивым опровержением «лживых» и «дискредитирующих» слухов о постановочном убийстве, организованном внутренней оппозицией и недоброжелателями Курфюрста из других городов мира. Общественное мнение обрело небывалую силу, кто-то даже шепотом заговорил о рождении гражданского самосознания – и действительно, не прошло и двух дней, как ландграфская администрация пошла на попятную, признав факт преступления и всенародно поклявшись найти и суровейшим образом наказать тех, кто причастен к убийству.
Однако самые разительные перемены произошли, естественно, с Дунканом. Из тьмы уныния и печали он внезапно вынырнул к жизни; горделивая осанка его вновь радовала взор и восхищала многочисленных служащих Великого следствия, среди которых, разумеется, были далеко не только шпионы Курфюрста. С уединением и затворничеством было покончено – казалось, теперь он снова, как некогда в прошлом, успевал все, делал все, что только возможно, неожиданно появляясь в самых разных уголках Города. Расследование убийства было взято под его персональный контроль; поговаривали даже, что он сам, лично, допрашивал главного и единственного подозреваемого. Что именно стояло за столь кипучей деятельностью Начальника следствия, было решительно непонятно: возможно, честолюбие и неистощимая жажда славы, или желание проявить себя перед лицом Ландграфства; а может, тщета бытия и банальная скука.
Но время шло, не останавливаясь ни на секунду; Город жил своей жизнью, и скоро ожидание перемен стало быстро сходить на нет: будто опомнившись, дни побежали быстрее – и было утро, и был вечер, день седьмой… Так минула неделя, за ней вторая, начиналась уже третья – но ничего, ровным счетом ничего не происходило: дождь падал с неба, Курфюрст сидел в замке, граждане тихонько роптали, убийца разгуливал на свободе. Повседневная рутина оказалась непобедима – все осталось как прежде, вернулось на круги своя. Следствие, судя по всему, зашло в тупик – а может, было спущено на тормозах. Кто теперь знает?.. Лишь один Дункан продолжал метаться, как сумасшедший, ежедневно проводя совещания со своим облаченным в бордовую шинель, косноязычным и преданным карликом.
Впрочем, Иненну подобное положение вещей, разумеется, не устраивало – а значит, пришла пора действовать. Необходимо было подкинуть вязанку дров в тлеющее, почти уже затухшее дело. И родилась у нее прекрасная, как ей казалось, идея: отправиться прямиком к Настоату (так с подачи вездесущего карлика прозвали предполагаемого душегуба) и, придя к нему, хорошенько надавить, обворожить, обмануть, соблазнить – в общем, сделать все, что потребуется, лишь бы выведать у него тайну той ночи. Быть может, он и вправду преступник! А после… После… Со спокойной душой добиться, наконец, аудиенции у Дункана Клаваретта – уж при таких обстоятельствах ему и в голову не придет отказаться от встречи.
Итак, решено: сама судьба ведет ее в особняк Настоата!
Вязкий гнилой запах, обволакивая, наполняет ее изнутри; резь в глазах становится невыносима. Дрожь в теле унять более невозможно. Необъяснимый страх, извиваясь, вползает ей в сердце.
