Цветков был не дурак (даже после резекции памяти) и понимал: система очень не хочет пропустить что-нибудь этакое, невинное с виду, от чего лодка начнет зачерпывать воду, а то и пойдет ко дну. Он служил системе, и его это не смущало. Да, она была плоха, но все же лучше, чем ничего. На кровавые плоды анархии он насмотрелся, когда эвакуировал остатки христианской миссии из Сьерра-Леоне.
– Кушайте, кушайте, – любезно поощрял его Чичиков. – Не знаю, как вы, а я ненавижу узнавать плохие новости на пустой желудок.
– Почему обязательно плохие?
– Видите ли, рано или поздно все умирают, а мы с вами в таком возрасте, когда иллюзии становятся опасными. Вы ведь не из тех, кто предпочитает утешительную ложь?
– Нет.
– Прекрасно. Потому что, в отличие от дешевой гадалки, я вас не пощажу.
– А вы никогда не ошибались, гм… в другую сторону?
– Еще никто не жаловался.
Конечно. О жалобах с того света Цветкову слышать не приходилось, если не брать в расчет фильмы категории «В».
Официант принес кофе. Смакуя каждую секунду, Чичиков закурил, потом спросил:
– Волнуетесь?
– Я должен волноваться?
– Ну, как-никак, скоро вы потеряете невинность неведения, а я в некотором роде сыграю роль Евы в райских кущах.
– По-моему, тут далеко не рай.
– Смотря с чем сравнивать.
– Вы уже сравнивали?
– У Евы другая роль.
– Почему у Евы, а не у Змия?
– Змий – это неумолимый закон судьбы, который вырезает знаки на ваших ладонях. Не хочу брать на себя больше, чем могу унести. Я всего лишь один из тех немногих, кто умеет читать знаки.
– Меня всегда интересовало… Знаки собственной судьбы вы читаете с такой же легкостью?
– Разумеется. Именно поэтому я все еще здесь и, как видите, неплохо себя чувствую.
В бытность свою оперативным работником «Химеры» Цветков уже заставил бы собеседника убедиться в том, что кое-какие знаки он все-таки проглядел, но сейчас вынужден был выслушивать эту высокопарную чушь, проявляя чудеса долготерпения.
– Ну что же, приступим. – Чичиков отставил чашечку, загасил сигарету и извлек из кармана старинную лупу в латунной оправе.
Цветков положил руки на стол ладонями вверх. Некоторое время Хиромант рассматривал их на расстоянии, словно хотел видеть картину в целом, затем принялся изучать более пристально. Пару минут спустя Геннадию показалось, что Чичиков пребывает в некотором замешательстве. Сам он не испытывал ни малейшего любопытства, как будто вместе с памятью о прошлом лишился интереса к будущему, а заодно и страха перед ним. Однако роль свою он помнил: клиент, который платит за информацию.
– Что скажете? Сколько мне осталось?
Хиромант поднял на него подозрительный взгляд:
– Если я хоть что-нибудь понимаю в этом, то вас здесь быть не должно.
– В каком смысле «здесь»?
– В том смысле, что вы уже давно мертвы.
…Он взбирался на холм, с трудом продираясь сквозь багровую мглу. Шел кровавый дождь. Камни под ногами были скользкими и, возможно, были не совсем камнями, потому что двигались, словно умирающие звери, с которых содрали шкуру. Едва удерживая равновесие, помогая себе руками, карабкаясь на четвереньках, он одолевал подъем, крутизна которого все время менялась. Склон раскачивался под ним, то превращаясь в плато – и тогда из щелей выступала выдавленная тяготением кровь, то становясь вертикалью, – и тогда ему оставалось лишь прилипнуть к этой шевелящейся стене и молиться, чтобы не сорваться вниз. Вдобавок дул ветер – всегда в одном направлении, ему в лицо. Ветер нес с собой ошметки плоти и сгустки внутренностей с омерзительным запахом, иногда завязанные в узлы. Цветков мог только гадать, что происходит на вершине холма, куда он так отчаянно стремился. Но он даже не гадал; он просто полз, не помня зачем и почему. Не исключено, что в этом слепом движении состояла вся его жизнь: сквозь тьму и кровь – к вершине холма, которой, вполне вероятно, вообще нельзя достичь.
Однако он достиг, зная откуда-то, что это не награда и что лучше от этого не будет. Теперь стала видна рана в небесах по другую сторону холма, противоположный склон которого стекал в бесконечность, унося страдающие, агонизирующие, умирающие камни в пропасть мрака, откуда нет возврата. Иначе и быть не могло, потому что камни оказались свидетелями страдания и агонии распятого на кресте.
Инстинкт привел Цветкова к подножию этого креста. Здесь капли кровавого дождя разъедали кожу, жалили в глаза, сжигали волосы. Здесь можно было опереться и лечь на нескончаемую замедленную ударную волну, что расходилась от эпицентра растянувшейся на тысячелетия смерти, открыть рот и принять в себя, как облатки, куски взорвавшейся плоти. Но Геннадий не лег и не принял зловещее причастие. Он продолжал пробираться туда, где инстинкт уравнивался знанием и мог обернуться противоположностью.
