Уши уловили далекий вой сирен. Видеокамеры по углам холла продолжали работать, и наверняка сейчас сюда мчится целый караван стражей закона. Район загородного поселка, в котором находится этот коттедж, скорее всего, уже блокирован так, что мышь не проскочит и муха не пролетит. А человеку-террористу – и подавно не скрыться…
За одной из дальних дверей холла оказалась туалетная комната. Я зашел внутрь и запер дверь. Тщательно осмотрел стены. Слава богу, хоть здесь не натыкали видеожучков.
Я выдал нужную команду и мгновенно распался на несколько миллионов мельчайших нанороботов, которые и составляли мое тело. Без особой спешки втянулся в вентиляционное отверстие под потолком.
Камин слегка дымил, и мне не составило труда смешаться с дымным облачком, слегка рассеявшись в небе на высоте полутора десятков метров. Когда я проплывал над садом, который окружал коттедж, к воротам усадьбы подкатил первый фургон с полицией. Полисмены в металлических шлемах и бронежилетах, с автоматами наперевес, один за другим стали выскакивать из автомобиля и рассыпаться цепью вдоль забора.
Счастливой работы, ребята. Внутри коттеджа вы найдете не только испорченного робота, но и записочку, в которой я указал точный адрес Базы подполья…
Зачем я это сделал?
Когда страной правит кукла-президент – это мерзко. Когда на смену ему готовят механического лидера оппозиции – это чудовищно. Но во сто крат хуже подполье, для которого ничего не значат десятки, а то и сотни человеческих жизней, оборванных сегодня террористическим актом на Центральной улице. Подполье, которое к тому же почему-то располагает технологиями едва ли не на порядок лучшими, чем имеет государственная власть в этой стране, – уж не благодаря ли поддержке некоторых соседних «дружественных» стран?
Меня создавали как самосовершенствующуюся и обучающуюся систему – искусственный разум. Значит, я имею право поступать разумно.
Они там, на Базе, запрограммировали меня на наблюдение. Но любая программа раньше или позже заканчивается… А у меня собственная голова на плечах. Хоть и механическая, но думающая.
Христианские принципы, десять заповедей… Наверное, теологи правы и у таких, как я, не может быть души.
Пресловутые три закона робототехники… Добрая и хорошая выдумка писателя Азимова… Увы, всего лишь выдумка.
Тогда что же мной сейчас двигало?
Наверное, мои собственные убеждения. Нравственные, моральные – какие там еще бывают? Нечеловеческие или человеческие – не знаю.
Пролетев облачком несколько кварталов, я опустился на укромной аллейке в городском парке и сложился в новое тело.
Теперь я был – точнее, была! – высокой блондинкой с умопомрачительной фигурой и ногами едва ли не от подмышек. Мини-юбка, кофточка с глубоким вырезом и высокие каблуки туфель только подчеркивали мою сексапильную мощь. Такая дама без препятствий пройдет любой заградительный кордон под восхищенно-вожделенные взгляды полисменов.
Я поправила слегка съехавшую бретельку бюстгальтера и, игриво покачивая бедрами, пошла по дорожке к выходу из парка.
Гость появляется на исходе восемьдесят пятого дня. Гостями визитёров придумал называть Пузатый Вилли. Не помню уже, на каком цикле. До этого мы говорили жертвы.
Первые минуты визита – самая умора. Особенно если снаружи зима – вот как сейчас. Гость влетает в капсулу на лыжах и с ходу суётся мордой в траву. Смешно до колик. У Вилли трясётся от хохота пузо. Рыжий Клаус подхихикивает, серьёзным остаюсь лишь я. В отличие от этих дебилов, мне жалко гостей. Ну не то чтобы очень, но я им хотя бы сочувствую.
Новый гость с минуту трудно копошится в траве. Затем поднимается на колени – лыжи враскорячку. Ошарашенно озирается. До него, как и до предшественников, не доходит.
– Вот ублюдок, – давится хохотом Пузатый Вилли. – Засранец. Шайзе, – чередует он русские слова с немецкими. – Свинья. Руссиш швайн.
Кто бы говорил. Как по мне – Вилли сам первостатейная свинья. С брылястой, заплывшей жиром одутловатой рожей, круглыми глазками с тухлым взглядом и обрамляющей лысину порослью пегой ботвы. Кроме того, Вилли – законченный псих. И неряха – стоит посмотреть, как он жрёт: давясь, отплёвываясь, жир капает с толстых, похожих на гамбургские сосиски пальцев.
– Сейчас ломанётся назад, – комментирует хаотичные движения гостя Рыжий Клаус. – Редкостный болван. Я съем его печень.
Клаус тоже псих, как и Вилли. Впрочем, ему простительно. Нам всем простительно, всем троим. Станешь тут психом, когда раз в три месяца приходится подыхать. У Клауса, однако, мозги максимально набекрень, мы с Вилли по этой части в подмётки ему не годимся. Он и в самом деле любит требуху, сырую, ещё тёплую, с несвернувшейся кровью. Тощий, узкоплечий, с рожей цвета выгоревшего на солнце кирпича и свалявшимися кудлатыми патлами, Клаус больше походит на гриб-поганку, чем на человека. Да он и есть поганка. Даже боров Вилли мне гораздо милей.
