– Для меня это облегчение, – сказал Кейп-Шавель. – Должен признаться, что я не раз видел подобные раны – обычно они бывают гораздо опаснее.
Слова графа заставили Энни задуматься. У нее действительно было серьезное ранение, ведь так? Стрела глубоко вошла в бок. Она и сама видела такие раны. Как же ей удалось избежать худшего? Ведь она должна была умереть?
Она вспомнила рыцаря, который не умирал. Казио сумел с ним покончить только после того, как рассек его тело на мелкие кусочки. Она вспомнила еще одного типа в лесу, поблизости от Данмрога.
И своего дядю Роберта, чья кровь теперь текла не так, как у других людей, но это не мешало ему творить зло.
«О, святые, – подумала Энни. – Во что я превращаюсь?»
Леоф с ужасом смотрел на пустой пергамент.
Раньше такие вещи его не пугали.
С самого детства он был способен слышать музыку в голове: ту, что уже существовала, и ту, которую он придумал. Не только мелодии, но и гармонические ряды, полифонию, аккорды. Он мог сочинить симфонию для пятидесяти инструментов и слышать каждый из них. А записывать это на бумагу было лишь удобным способом поделиться с теми, кто не обладал таким даром.
Но теперь он боялся той музыки, что таилась у него в голове. Всякий раз, когда Леоф пытался думать о запретных формах, которые он открыл, когда был пленником Роберта, он чувствовал себя больным. Как найти противоядие, если он не понимает болезнь?
– Я видела маму прошлой ночью, – произнес тихий голос у него за спиной.
Он испуганно обернулся и увидел Мери, стоявшую в нескольких шагах от него.
– В самом деле? – спросил он.
Конечно, мать Мери умерла, но многие люди видят умерших близких.
– В колодце, – продолжала Мери. – В старом колодце, в задней части сада.
– Тебе не следует там играть, – сказал Леоф. – Там опасно.
– Я не играла, – тихо ответила Мери.
«Конечно нет, – печально подумал он. – Ты больше не играешь».
Впрочем, она и раньше играла редко, но прежде в ней было хоть что-то от маленькой девочки.
– А твоя мама что-нибудь сказала?
– Она сказала, что сожалеет, – ответила Мери. – И еще пожаловалась, что все забывает.
– Должно быть, она очень тебя любила, если пришла навестить, – сказал Леоф.
– Теперь им легче, – сказала Мери. – Музыка помогает.
– Музыка, которую мы написали вместе? Для принца Роберта?
Мери кивнула:
– Они и сейчас ее там поют.
– Мертвые?
– Они поют и поют, и даже не знают, что делают это.
Леоф потер изуродованной рукой лоб.
– Они поют, – пробормотал он. – Что происходит?
– Почему тебя печалит, что призраки поют?
– Дело не в этом, – мягко ответил он. – Меня беспокоит не то, что они поют. Сама песня плохая, так мне кажется. – Он поднял руки. – Ты помнишь, как я раньше играл этими руками?
– Да, – кивнула Мери. – Прайфек приказал сломать твои руки.
– Верно, – сказал Леоф, стараясь отбросить воспоминания о боли. – И довольно долго кости не срастались, но теперь все прошло. Что-то разрушено в нашем мире: нечто, разделяющее жизнь и смерть. Наша песня сделала хуже, и я думаю, что их песня – та, которую слышала ты, – делает еще хуже. Мешает исцелению.
– Но твои руки срослись неправильно, – сказала Мери. – Ты все равно не можешь играть.
– Это верно, – согласился Леоф.
– А что, если мир исцелится тоже неправильно?
– Я не знаю, – со вздохом ответил Леоф.
Мери посмотрела на пустой лист бумаги.
– Так вот что ты пытаешься сделать? Написать музыку, которая исцелит вещи?
– Да, – сказал Леоф.
– А меня она исцелит?
– Я надеюсь.
Она подошла и прижалась к Леофу.
– Мне грустно, Леоф, – призналась Мери. – Мне всегда грустно.
– Я знаю, – ответил он.
– Я хотела бы тебе помочь, но всякий раз, когда я пытаюсь играть, кто-то страдает.
– Я знаю.
– Однако я пою для призраков, а иногда тихонько для них играю, когда никого нет рядом. Например, у колодца.
– И это делает тебя счастливой?
– Нет. Но мне становится не так грустно.
В то утро дождь умыл Хаундварпен, и все стало каким-то новеньким, казалось, камни мостовой и кирпичи домов только что уложены. Это был аккуратный маленький городок, но сегодня он выглядел и вовсе как картинка, такими свежими и яркими стали желтые крыши домов, голубое небо и часовая башня, отражавшиеся в лужах. Поместье Артвейра находилось совсем рядом с городом, и Леоф любил туда ходить, особенно с Ареаной, которая знала здесь всех, несмотря на то что выросла в пяти лигах отсюда в Вистбирме. Ему нравилось наблюдать, как она торгуется из-за фруктов, рыбы и мяса, и по изгибу ее шеи он знал, когда она готова ударить по рукам.
Ему нравились дверные молоточки в форме рыб и цветов, а еще больше флюгера на крышах, некоторые в форме знамен, журавлей или драконов.
И он любил «Раутхэт», симпатичное заведение в центре города, где подавали пиво. Здесь всегда было много посетителей из местных и путешественников, сюда часто захаживали менестрели, чтобы обменяться новыми песнями.
Леофу было хорошо в тишине поместья, но и сюда его тянуло – здесь бурлила жизнь. В особенности после утреннего разговора с Мери.
