— А, Валюшка! — узнал старик соседа. — Как вовремя ты пришел. Только вот собрался пленку для проявки доставать, — показал он глазами на закрепленный на треноге «Зенит». — Да так жалко — она ведь не до конца еще добита у меня. Несколько кадров осталось. Ну-ка, садись вон на стульчик, я тебя и щелкну.
— А трешка-то, дядь Борь? — спросил Валька, похлопав рукой по висевшей на плече сумке.
— Какая еще трешка? — не сразу сообразил старик.
— Как какая? Рисунок, который вы меня вчера попросили нарисовать. Три рубля.
— А, — улыбнулся Кранц, — три рубля! Как же, как же. Ну, засвети-ка, что у тебя там получилось?
Валентин достал из сумки альбомный лист, на котором зеленела нарисованная трехрублевая купюра.
— Целый альбом у меня ушел на то, чтобы изобразить ее, — посетовал Валька, протягивая рисунок фотографу.
Тот взял его из рук юноши, внимательно рассмотрел.
— Гляжу, ты выбрал оборотную сторону. Пошел по легкому пути… И что? Говоришь, была какая-то трудность?
— Да так, — вздохнул Валька. — Трешка мне никак не давалась. Цифра. Линии плавные, а у меня будто рука не выворачивается, чтобы так кистью мазнуть. И размеры трудно было выдержать. То верхняя часть заметно маленькая, то нижняя меньше верхней выходит. Какая-то прям заколдованная цифра, дядь Борь.
Старик улыбнулся.
— Но ведь получилось?
— Ну, — скромно улыбаясь, пожал плечами Валька, — получилось вот.
— Молодца! — похвалил его Кранц, небрежно бросая рисунок на небольшой столик возле треноги. — А теперь, давай, садись…
Валька послушно примостился на краешке стула на фоне белого экрана. Что-то щелкнуло. В лицо тут же ударил яркий свет софитов. Но, как ни странно, глаза он не слепил. Очевидно, углы освещения были заранее выверены так, чтобы клиенты не щурились, глядя в объектив фотоаппарата.
— Внимание, — предупредил фотограф, — замер. Снято! — возвестил он, поднимая на миг голову от фотоаппарата. — Теперь еще разочек.
— Зачем? — удивился Валька.
— Так принято, — просветил его Кранц. — Каждый кадр у нас всегда дублируется. Вдруг ты, к примеру, моргнул? — он вновь склонился над фотоаппаратом, но в этот момент послышался звук дверного колокольчика, заставивший Бориса Аркадьевича отвлечься от съемки.
— Кого это еще там принесло? — пробормотал он.
И, словно в ответ на его вопрос, кто-то громким развязным голосом крикнул из холла:
— Эй! Есть кто живой?
Вслед за этим зеленые шторы дрогнули и на пороге зала возникла габаритная фигура широкоплечего парня в синем спортивном костюме и кожаной куртке, наброшенной поверх олимпийки. Челюсти незнакомца активно трудились над жевательной резинкой, выделяя на его лице крепкие боксерские скулы. Нос у него тоже был такой… спортивный: словно приплюснутый от пропущенного кулака. Парень был старше Вальки лет на пять.
— Я — Пахом, — представился «спортсмен». — От Чеботаря. Ты фотограф? — обратился он к Кранцу, протягивая тому небольшой газетный сверток. — Велено передать это. А еще на словах кой-чего… — парень многозначительно покосился на Вальку, давая понять, что для чужих ушей это «кой-чего» не предназначено.
— Сей момент, Пахом, — немного насмешливо ответил ему Кранц. — Ступай пока в «темную», вон туда, — показал он глазами на занавешенный черной тканью вход в фотолабораторию. — Сейчас я клиента отпущу, тогда и поговорим.
Пахом пожал плечами и, ставя ноги, выбрасывая в стороны колени, будто он крутит педали несоразмерного его габаритной фигуре маленького детского велосипеда с педальками на переднем колесе, направился туда, куда ему было сказано. Когда его фигура скрылась за черной ширмой, Кранц подмигнул сидевшему с открытым ртом Вальке:
— Ну-с, вьюноша, продолжим?
Валентину едва удалось прогнать со своего лица удивленное выражение. «Надо же, какие личности захаживают к маленькому фотографу! Не иначе из рэкетиров! — подумал он. — И чего у этих “быков” может быть общего со стариком?»
А старик тем временем спросил его, склоняясь над фотоаппаратом:
— Ну, готов?
Валька быстро причесал пятерней свой шикарный, чуть рыжеватый чуб.
— Готов, дядь Борь.
Затвор фотоаппарат щелкнул пару раз.
— Ну, вот и все, — сказал Кранц. — Можешь идти. А я сейчас с этим мальчиком, вон, разберусь, — показал он глазами на черную ширму, за которой скрылся «рэкетир», — пленочку проявлю, карточку твою напечатаю, да это… пойду потом в твой горком, — старик усмехнулся и добавил: — Трешку твою отрабатывать.
Вечером Валька, стоя на кухне, держал в руках свой комсомольский билет.
— Ух, ты! — вырвалось у него, как только он раскрыл документ. Прочитал вслух свою фамилию, имя и отчество: — Невежин Валентин Иванович, — после чего, покрутив в руках билет, с восхищением заключил: — Лучше чем был! И обложка вроде бы нормальная.
— Видать, постарались они у себя там, в горкоме-то, — серьезно заметил старик, после чего с усмешкой добавил, покосившись на плиту: — Смотри, не вари больше!
— Не буду, дядь Борь, — улыбнулся Валька. — Спасибо огромное!
