Настоящий Дракула полностью

Когда Влад в конце концов возвратился на родину, валашские бояре, прослышавшие, какой великой чести он удостоился, прозвали его Дракулом, чтобы подчеркнуть его принадлежность к ордену дракона (на латыни дракон — draco), который посвятил себя борьбе с турками и еретиками. Простой же люд ни о каком таком ордене, как и о посвящении в него Влада, не знал, зато, видя изображение дракона на его родовом гербе, а позже — на монетах, которые он чеканил, уже по своим причинам стал называть его Дракул — в православной иконографии, в особенности на иконах святого Георгия, поражающего дракона, под драконом подразумевался дьявол, а в румынском языке слово drac (ul — это всего лишь аналог определенного артикля) имеет оба эти значения — и «дракон», и «дьявол». Важно подчеркнуть, что в те времена это конкретное прозвище никоим образом не подразумевало, будто Влада Дракула воспринимали как исчадие зла или подозревали его в шашнях с силами тьмы, как это сейчас утверждают некоторые. Имя Дракула, увековеченное Брэмом Стокером, появилось позже, вернее, было унаследовано сыном Влада Дракула. Ведь румынское Dracula, с а на конце, представляет собой всего лишь уменьшительную форму и означает «сын дракона» (драконенок). (По статуту ордена сын Влада унаследовал от отца его титул дракул.) А все намеки на злобу и жестокость Дракулы только позже прилипли к его имени стараниями его политических противников и очернителей, не преминувших воспользоваться двойным значением слова, от которого происходило его прозвище. Семья князя не видела в эпитете Дракула ничего зазорного, это подтверждается их признанием этого прозвища, как и тем, что сам Дракула подписывал этим именем свои грамоты, а историки используют его применительно к родне Дракулы (например, к его братьям Раду и Мирче), равно как и к их потомкам, собирательно называемым Дракулешти.

Но вернемся в 8 февраля 1431 г., ибо вечером того дня в тронном зале Нюрнбергской крепости состоялась еще более важная церемония, на которой присутствовали сам император, бургграф Нюрнбергский Фридрих фон Цоллерн (из дома Гогенцоллернов), Великий магистр Тевтонского ордена Клаус фон Редвиц, высшая венгерская, богемская и прочая имперская знать, а также несколько валашских бояр с родины Влада. Перед этим высоким собранием Влад Дракул (как мы теперь имеем право его величать) присягнул на верность императору, называя его «мой истинный господин и суверен, к чьему двору мы призваны для великих свершений». Владу вручили положенные регалии власти, и император провозгласил его князем Валахии. В обмен на эту высокую честь император Сигизмунд выдвинул одну дополнительную просьбу: когда Влад займет княжеский престол, он должен, хотя и будет править православной страной, обеспечивать защиту и свободу исповедания своими подданными-католиками их веры; отдельно император упомянул монахов-францисканцев (миноритов) как заслуживающих особого внимания и благорасположения. Таким образом, отныне Влад Дракул был связан со Священной Римской империей тройными узами: как рыцарь ордена дракона, как вассал императора Сигизмунда и как компаньон в Крестовых походах католиков.

Под конец того достопамятного дня Нюрнберг утопал в празднествах. Повсюду зажигались огни, вывешивались флаги — их полотнища свисали из проемов под крышами высоких фахверковых купеческих домов, выстроившихся вдоль узких мощеных улочек, трепетали на ветру вдоль перил мостиков через реку Пегниц, словно нанизывающую город на свои плавные извивы. На площадях разворачивались ярмарки, народные увеселения с танцами, на наскоро сбитых подмостках разыгрывались пьески и пантомимы, выступали жонглеры и сотни других уличных актеров и музыкантов. Плотная толпа празднующих собралась на площади перед громадой готической церкви Св. Зебальда у подножия замкового холма Кайзербург. Казалось, будто пышно разодетые купцы — и даже простонародье имперской столицы всех Германий — осознавали знаменательность этого дня, хотя могли лишь отдаленно догадываться о том, насколько он важен. И разумеется, не могло остаться незамеченным появление валашских бояр: чужеземная манера одеваться, богатые меха и роскошные византийские одеяния притягивали любопытные взгляды горожан, а у коммерсантов к любопытству примешивались робкие надежды, что новые торговые пути вскоре свяжут их с саксонскими городами Трансильвании.