Бабай захватил новую порцию риса, уже остывшего — видимо, ждали его, успел остыть но ест, давится. Второй —
— Это значит то, что твой сын передает тебе привет, только и всего.
И тут председатель не выдержал. Он, глава одного из самых успешных хозяйств в Узбекской ССР — встал на колени, пополз к ублюдку, в два раза моложе себя, орошая одеяло, на котором был достархан, жгучими, злыми слезами.
— Аллахом прошу, Бабай-устаз, знаю, что ты не коммунист. Помоги. Все отдам, машину отдам, дом отдам, последнее с себя сниму и отдам. Только помоги… выручи. Вот, на… больше нет с собой, поехали домой, там… золото…
Бабай отодвинул фиолетовую пачку двадцатипятирублевок. Самая, кстати, ходовая купюра здесь — на более крупные ОБХСС внимание обращает. Большие люди ее так и носят в карманах — пачками.
— Что ты, Ибрагим— устаз… — сказал он, отодвигая пачку с каким-то странным выражением на лице — забери, не нужны мне твои деньги. Мне вообще деньги не нужны. И потом — какой я устаз[249]? Я сопляк, ты же сам меня так называл. Помнишь?
— Ну, убей меня! Убей, если хочешь! Убей, а Мирзу верни! Он же младше тебя, он же пацан еще, пацан неразумный.
— Забери! — вдруг холодно и страшно сказал Бабай
Таким тоном мог говорить только бай — со своими рабами. Председатель, которого как холодной водой окатило — забрал пачку.
— Сына вернуть хочешь?
— Только скажи Бабай… Только скажи.
Председателя больше не было. Депутата Верховного совета больше не было. Мужчины больше не было. Это только так кажется, что встать на колени перед врагом просто — встал, потом снова на ноги поднялся. На самом деле, если человек встал на колени перед врагом и сказал — я отдам тебе все, что хочешь — он уже сломался. Он уже не будет больше баем, в душе он так и будет рабом.
— Сын твой жив. В Пакистане находится…
Председатель жадно ловил каждое слово
— Есть там у меня друзья. Могу попросить за него.
— Аллаха буду молить, Бабай. Только скажи, что надо.
— Что надо? Ну… я тебе говорил, дорогой, что надо ты послушать не хотел. Теперь — послушаешь а?
Председатель кивнул головой
— Да
— Вот и хорошо. А то… пошел вон… не задерживайся… сто восьмой номер, короче. А деньги — убери, дорогой. Мы деньги не забираем, мы деньги даем. Хотя… Если захочешь, Мирзе можешь деньги послать. Не сейчас… потом. И карточку тебе пришлю. С письмом. Понял? Вставай с ног, Ибрагим-апа, не позорься.
Когда председатель покинул кабинет — русский, который смотрел перед собой и не проронил ни слова за все время разговора, покачал головой
— Быстро сломался…
— Это что… — Бабай снова принялся есть, он много глодал в детстве и теперь, даже когда у него была белая Волга и дом, он ел все так же, торопливо и жадно, будто боясь, что отнимут — и не таких ломали…
— Я думал — крепкий мужик
— Крепкий — не крепкий. Ты кое-что не понимаешь, дорогой. Здесь все крепкие — но только для вида. Как только припрет — эх… как солома…
Бабай жизнерадостно захохотал и хлопнул русского по плечу
— Ты мне что скажи — генерал и впрямь на душков выход имеет? А то тут может такие дела замастырить… Вот ты прикинь — кто из местных в плен попал… тут же у всех родственники, а у кого нет — махалля поможет[250]. Тут же лимон содрать — как нефик делать. Ну… лимон не лимон — но пару соток точно наберется. А?
Русского передернуло от отвращения — все-таки он не совсем еще потерял совесть — но он утвердительно кивнул
— Я поговорю с генералом
— Вот-вот. Поговори. И пусть партии увеличат. Уже начинает не хватать…
— Вот так вот… сын.
Акил тряханул головой как лошадь, как норовистый конь.
— Дурак ты, отец
— Что?!
— Дурак, говорю. Развели тебя как лоха. Этот Бабай, он здесь прав не имеет. Он из Ферганы. А это — наезд. На нас, узбеков — наезд. Если бы ты мне сразу сказал — его бы уже на ножи поставили. За беспредел.
— Это ты дурак! Ты думаешь, он один такой?!
— Да нет, конечно. Какой-такой — один. Он на Черного Курбаши пашет. А тот себя хозяином возомнил, баем. Всей своей сраной Киргизии, а может — и Туркестана. Но ты, батя, вот где не дотумкал. Курбаши — законник, его принимали на союзной сходке. А раз он сам себе погоны на плечи одел — значит, он законам должен подчиняться, понял? А это — по понятия голимый беспредел. Сказал бы вовремя, не сидел бы как сыч — сейчас бы по-другому дело шло. На Курбаши многие зуб имеют, что местные законники им недовольны, что грузины. Если бы ты мне сказал — его бы на сходку кликнули, и там бы правилку сделали. Потому как по беспределу — своих сдавать, понял?
Председатель горько усмехнулся
— Дурак ты, Акил. Меня, старого дураком называешь, а сам дурак дураком. Ты думаешь, Черный Курбаши на Иссык-Куле король потому что самый наглый, что ли? Там ведь завод секретный, торпеды делают. Кто бы его туда пустил с его беспределами.
Председатель плюнул на пол, что делать в доме по традиции было нельзя даже его хозяину.
