Как только Станева вышла, Слановский дрожащими от волнения пальцами достал сигарету, зажег ее и жадно втянул в себя табачный дым. В наступившей неловкой тишине он внутренне укорял себя за то, что не находит подходящих слов, тех доводов, которые должны были убрать с их пути несправедливое и обидное недоразумение.
И все же он начал первый чужим и изменившимся до неузнаваемости голосом:
— Трагическое стечение обстоятельств… Был ранен, точнее — получил сильную контузию под Нишем, но это не так уж важно, здесь пробуду еще несколько дней. А вы как?
— Ничего, — улыбнулась она. — Учим детей, с замирающим сердцем встречаем новости с фронта. Вот сегодня отпустила детей пораньше, сообщили о смерти солдата, отца девочки из моего класса.
— Да, да, — вздохнул он, — такие новости еще будут приходить… Мне кажется, село очень изменилось.
— А люди? — спросила она.
— Наверное, тоже…
Она помолчала, потом резко подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. С такой прямотой смотрит человек, в искренности которого никто не может сомневаться. Выждав мгновение, она тихо сказала:
— И теперь я готова, положа руку на сердце, сказать, что до сих пор не могу понять, как и почему так случилось…
— Я знаю, — прервал он ее. — Перед отъездом на фронт я в первый и последний раз встретился с Данчо Даневым…
— И что нее?
— Он пообещал все узнать и выяснить. А я на этих днях свяжусь с ним. Любой ценой сделаю это до отъезда.
— Данчо заступился за тебя? — спросила она, как будто не поняла, о чем идет речь.
— Да.
— Ох, боже мой! — вздохнула она.
— Нет, не беспокойся, — торопливо заговорил он, — я не боюсь ничего…
Они говорили еще очень долго. Уже сгустились сумерки, но лампу они так и не зажгли. На прощание он взял Лиляну за руку, обнял ее и стал шептать на ухо ласковые, нежные слова, которые не сказал бы никакой другой девушке. Вместо ответа она глухо зарыдала.
К станции Слановский шел медленно, не разбирая дороги, прямо через лужи и грязь, и его сердце сжималось от болезненного и мучительного чувства, что на нем и впредь будет лежать незаслуженная печать подозрения.
В милиции у Данчо Данева работал очень энергичный парень по фамилии Самарский. Не было такой задачи, за которую он не брался бы с жаром и энтузиазмом. Данчо знал о Самарском только то, что он был в тюрьме, что хорошо знает Цоньо Крачунова и Божина Шопского, и ничего больше.
Но в один из вечеров, роясь в какой-то случайно попавшей к нему папке из архива полиции, Данев нашел досье на Самарского, которое оказалось здесь по недоразумению. К своему большому удивлению и изумлению, Данев обнаружил в досье подписанное самим Самарским заявление о том, что он отказывается от какой бы то ни было политической деятельности, что он глубоко раскаивается в своих ошибках и просит, чтобы ему предоставили возможность проявить себя в борьбе с врагами нации и государства.
Рано утром Данчо, дав задание Самарскому, внимательно наблюдал за ним. Но Самарский казался очень спокойным и уверенным в себе. Данчо приказал ему явиться в обед.
Как только Самарский вышел, кто-то нервно постучал в дверь. На стук Данчо резко повернул голову. Его холодные глаза быстро смерили с ног до головы вошедшего старика с острой, подстриженной белой бородкой, одетого прилично и опрятно. Тот остановился перед столом Данева и довольно бодро проговорил:
— Гражданин, меня направили к вам…
— Кто направил? — прервал его Данчо.
— По вашему указанию задержан мой зять, — не ответив на вопрос Данева, продолжал старик.
— И что же? — сквозь зубы процедил Данчо.
— В любом другом случае я бы не стал ничего говорить о себе.
— Подождите немного, — грубо прервал его Данчо, — вы для чего пришли сюда, ругаться, что ли? Кто ваш зять? Согласитесь, я не могу помнить всех по именам, тюрьма набита врагами.
— Он не враг! — еще энергичнее возразил старик. — Речь идет о капитане Илии Младенове из строительных войск. Два года они строили объект около станции Нижний Сеновец… Партийная организация и все село протестуют. Есть ваши товарищи, которые докажут, что он вам помогал. Его оклеветали два вора, они-то и должны бы давно быть на его месте. Мне можете верить, я в партии с восемнадцатого года.
— С какого времени вы в партии, это не имеет никакого значения для дела.
— Почему? — Он удивленно поднял плечи, и бородка его слегка задрожала.
— Потому что именно вам и не следовало бы приходить сюда с ходатайством. Каждый будет отвечать за свои дела сам. Я не помню этого дела, но можете быть уверены, что, если он невиновен, мы его освободим…
— Когда? — прервал Данева старик.
— Когда найдем это нужным и убедимся в его невиновности.
— Ах вот как!
— Да, так, я отчитываюсь за свою деятельность там, где надо.
— И должны поступать честно и справедливо с людьми. Правда всегда была знаменем нашей партии, с самых первых дней ее существования, правда поддерживала огонь веры в сердцах людей, — сказал старик.
— Я достаточно горел на этом огне! — повысил тон Данчо.
