Свет выключается сам, я не понимаю уже как. Я сажусь в темноте и сижу. А что делать? Она опускается мне на колени, но не сильно, почти не сидит.
— Саня, — на ухо шепчет она, — ты не хочешь?
— Очень хочу, я настолько хочу, что даже не мечтал…
Она проводит по моим волосам лицом, потом шепотом спрашивает:
— Ты хочешь, чтобы я разделась сама?..
— Да, я не смогу…
Она встает. Отходит к кровати и на что-то раздевается. Кажется, стул. Я боюсь, что она будет громко раздеваться, но она делает все бесшумно, так, что я даже не догадываюсь, где она. Как снять с себя одежду, я не представляю, мне кажется, что эти звуки молний на расстегиваемых сапогах, стаскиваемые брюки, хрустящая рубашка — ужасны. По-моему, ей тоже неудобно, что я какой-то ненормальный. А говорил-то, трепался, прямо донжуан рода человеческого, и всего женского.
Как я раздеваюсь и оказываюсь сидящим на кровати, непонятно. Она касается моего плеча и опускает его рядом с собой. Я не дышу, боясь двинуться. Господи, да что это со мной! Ведь она же женщина. О возбуждении тут и мысли быть не может. У меня такое впечатление, что я вообще никогда не возбуждался. Все куда-то убралось в глубь меня и не думает появляться. Как это я когда-то мог думать о ее губах. Да я и прикоснуться к ней сейчас не посмею.
— Саня, — она подвигается, коснувшись меня.
Она шепчет:
— Что с тобой? Куда девалась твоя храбрость?..
О Господи, думаю я, ну куда же еще больше надо! Я отрываю руку от себя, от своего туловища. Она была вытянута… вдоль, по шву.
На ней только тонкая комбинация. Я провожу рукой — по голому телу. От этого тела у меня пробегают мурашки и начинают бегать постоянно. Я еще не касался такого. Она, по-моему, сама не понимает, что она волшебная, а тело у нее — богини.
Она глубоко вздыхает, наши губы сливаются, едва не кусая. Ее грудь приводит меня в чувство, и страх отступает, уступая инстинкту. Появляется какое-то желание, и я возбуждаюсь. Не до конца, но мне не боязно. Она сдергивает с себя комбинацию, и я впиваюсь поцелуем в ее грудь, грудь… Она стонет тихонько, и я не понимаю отчего, и боюсь, только бы не от боли, и ослабляю свои губы на ее соске.
— Саня… я хочу тебя…
Ее ноги раздвигаются. Мое колено во что-то давит, упирается… Она вскрикивает, не то это всхлип, не то вздох, — не понимаю я, входя в нее.
— Мой милый, — шепчет бесслышно она, — а… да…
Она становится моей, постепенно, убыстряясь, вдруг ее тело стало сжиматься и разжиматься, — как без сознания, она забормотала:
— Только не в меня… мне нельзя.
За секунду до этого я успеваю выйти из нее. И выхожу…
Она крепко прижимается ко мне. Она обнимает меня, сдерживая мое бьющееся тело. Что-то течет по ногам ее, выше… Она стала моей.
Я отбрасываю голову на подушку сбоку, она удерживает меня.
— Са… ша, — по слогам шепчет она, и мне непривычно такое имя, от нее.
— Наталья, тебе неприятно все это, — я прижимаю колено к ее ноге.
— Что ты, Санечка, ты прости меня…
— Я просто не люблю то, что из…
— Глупыш, — шепчет она. Простынею вытирает все мокрое, мое тело.
— Ты прекрасна, — не удерживаюсь я.
— Это тебе кажется, — говорит она. — Саня… — и целует меня.
Я шепчу ей на ухо такое, что у нее прекрасно, что она вспыхивает, горящим лицом касаясь моего тела.
— Ох, Саня. — Она снова долго целует меня. — Мой хороший, мне надо выйти…
— Куда? — спрашиваю я.
— …
Э-э, совсем одурел, как только что родился.
— Да, конечно. Только нет… ванны.
— Я что-нибудь придумаю.
Она одевается. Наверно, не полностью, думаю я, берет графин и уходит.
Я лежу опустошенный на спине и думаю, почему у меня всегда так все скомкано в первый раз. Потом думаю, как она обойдется без ванны, несчастная. Будь они счастливы, эти коммунальные условия.
Она скоро возвращается. Вдруг что-то мокрое и холодное касается меня. Это полотенце, она намочила.
— Саня, я сожалею, но вода холодная.
Я быстро вытираюсь и отбрасываю полотенце в детскую кроватку: всё туда.
— Тебе холодно, да, Наталья?
— Очень.
— Иди сюда, я тебя согрею.
Через несколько мгновений она опускается рядом со мной уже абсолютно голая. Потом ее тело ложится на мое. Мы дышим друг в друга и сильно обнимаемся. Нам становится горячо, жарко, потом раскаленно… Я растворяюсь с ней опять. Немного смелей и уверенней, не сдерживаясь в телодвижениях.
После второго раза я лежу и не чувствую себя. Ее рука гладит меня везде. Я совсем выдохнувшийся, что со мной сегодня, не понимаю.
Она целует мою щеку, скулу, нежно водя губами.
— Наталья… ты моя? — с удивлением осознаю я.
— Да, только твоя…
— Ты моя, — шепчу я, — ты моя.
— Я твоя, Санечка, только твоя…
Я закрываю глаза и не верю… Я просыпаюсь оттого, что она мне шепчет в ухо:
— Саня, ты придавил меня, мне некуда деться.
Я ничего не понимаю, раскрываю глаза и в темноте вижу, что она прижата к стенке и почти примята мною. Стенка холодная, я завожу руку за ее спину, а она не укрыта. Вся махровая простыня стянута на меня.
— Наталья, — я быстро дергаю ее к себе, в середину кровати, и закутываю. — Ты же была раскрытая? Ты что, Наталья, там же холод!
— Я не хотела будить тебя, Санечка, — шепчет она.
— Как будить? — не понимаю я.
