Она кладет сумку на стол, где лампа. Я снимаю с нее верхнее одеяние, кашне, потом свое и бросаю все в детскую кроватку. Большая кровать не застелена, только одеялом прикрыта.
Мы садимся на кушетку, повернувшись друг к другу. Впервые мы полностью изолированы от внешнего мира и остались одни.
Сердце у меня прыгает непонятно куда. В горле сухо. Хочу пойти наполнить графин водой, он стоит на тумбочке, но кушетка будет скрипеть. Остаюсь на месте.
Наталья смотрит на меня ожидающе. Я не знаю, что говорить, как начать, совсем непривычно остаться вдвоем.
— Наталья… можно я тебя поцелую? — говорю я.
— Конечно, я этого жду с шести вечера…
Я раскрываю губы, и мы целуемся. У меня плывет все в голове от проходящего холода, наступающего тепла, от ее губ и рук, которые я целую вперемешку с ее шеей и волосами, рассыпавшимися по ее настойчивому лицу. У нее прекрасные волосы, совсем как расчесанный лен, мягкие и, мне кажется, сладкие. Она отвечает все сильней и сильней.
Я стараюсь делать все, не двигаясь, даже не обнимая ее, иначе кушетка скрипит как рёхнутая, и мне кажется, весь дом пронзается этим скрипом.
— Санечка, — шепчет она, мои губы уткнуты в ее шею. — Давай пересядем туда…
— Там не застелено, — говорю я и страшно боюсь этого. У меня ничего не получится.
— Застели…
— Все у брата, я еще перед каникулами все простыни у него оставил.
— Забери…
— Да… Наталья. Но…
— Что? — Она целует меня в висок, и ее губы сползают по моей щеке к шее.
— Я боюсь, Наталья…
— Ты что, Санечка? Отчего? Ты такой смелый мальчик…
— Не знаю. Я не ожидал этого. Сегодня…
— Не бойся, мой хороший, — она успокаивает меня.
А у меня внутри все оцепенело — перед первым разом. И надо же, чтобы все так получалось.
— Наталья, мне неудобно идти у него брать все, я не хочу, чтобы он знал.
— Хорошо, Санечка, — соглашается она. — Я тебе сигареты принесла. Хочешь сейчас?
— Да, — облегченно, с радостью внутри, вздыхаю я.
Она встает, достает из сумки мои любимые сигареты, серебристую палочку — зажигалку и подходит ко мне. Я беру в рот сигарету, она подносит мне зажженную серебряную палочку.
— Спасибо, Наталья.
— Не за что, Саня, — она кладет все на стол. Потом находит пепельницу на тумбочке и подает ее мне. Как она быстро освоилась.
Достает из сумки белый батистовый платок, очень тонкий, кладет его на стол и вынимает яблоки.
— Можно я съем яблоко?
— Конечно, Наталья. Из двери направо — вода, а в шкафу должна быть тарелка.
Она кладет все пять в найденную тарелку и уходит, притворив за собой дверь.
Я сижу какой-то передерганный. Что со мной творится? Это же моя Наталья просит меня. И я как ненормальный идиот говорю «не могу». Это я отвечаю ей. Точно сошел с ума.
Но не могу же я насиловать себя, что-то сдерживает внутри. Я сильно затягиваюсь два раза.
Стук в дверь, очень тихий, прерывает мои размышления. Я встаю и открываю дверь.
— Санечка, я захлопнула, — говорит она.
— Это ничего, Наталья.
Она садится на стул, ставя тарелку на стол. Берет наугад яблоко и не кусает. Наталья смотрит на меня:
— А почему ты не снимаешь шапку, Саня?
— Знаешь, Наталья… — я мнусь.
— Тебя постригли, — смеется она. Снимает быстро шапку, я не успеваю. — Ой, какой ты забавный, Саня, — она целует меня в голову.
— Я сейчас, — вскакиваю я и выхожу из комнаты.
Захожу к нему.
— Как дела? Уже поцеловал? Рыцарь печального образа!
— Б., твоей развратной душе не понять высокие чувства.
— Конечно, — говорит он, — высокие — до первого раза.
Тьфу ты, как назло. Теперь точно не возьму. Вдруг меня осеняет. Он лежит на кровати. Как всегда.
— Б., отвернись к стенке, у меня сюрприз для тебя.
— Вкусное что-нибудь?
— Да. И пока я не сосчитаю до трех, не поворачивайся.
— Ладно. — Он поворачивается к стене. Ему тоскливо, поэтому он и соглашается. Он любит игры.
Я говорю «раз» и на цыпочках ступаю в угол, подхватывая скатанный баул с моими постельными принадлежностями. Хорошо хоть он не скрипит. Я говорю «два», возвращаясь к двери обратно.
— Ну, чего так долго! — он делает движение, будто поворачивается.
Я говорю «три», и дверь захлопывается. Фу-у, вздыхаю я в коридоре, вроде получилось. Но как теперь внести перед Натальей, а тем более стелить. Я умру со стыда. Она для меня совсем другая…
Я стучу, она тихо спрашивает «кто?», я говорю «я». Дверь открывается.
— Наталья, договоримся, стучать будем коротко два раза подряд. Это наш стук будет.
— Условный, — улыбается она.
Потом видит мою руку и в ней…
— Саня… — она беззвучно целует меня.
Я бросаю это в детскую кровать.
Вот же незадача: как это постелить? Она, будто специально, смотрит пристально на меня.
— Наталья, отвернись, пожалуйста… к окну.
— Я постелю, Санечка. Сама…
Ох, вздыхаю я, слава Богу: я б со стыда сгорел делать это перед ней. Не вяжется все это у меня с ней, для меня она больше, чем женщина. С ней была б неприлична эта простота…
Она беззвучно стелет. Иду к заставненному окну и отворачиваюсь я.
— Все, Саня.
Я поворачиваюсь и смотрю, как она улыбается. Она смотрит очень ласково, совсем ласково на меня. Так она смотрит в первый раз.
