— Извини, — она успокаивается, — просто меня это спокойствие взбесило. Напоминает, напомнило много. (Правда, тот хоть сам зарабатывает.) Когда Аннушке было полгода и она болела, а я разрывалась между аптекой, ее кроваткой, домом, кухней и институтом, ему нужно было ехать в важную командировку за границу: карьера превыше всего, он ничего не мог поделать. Он же для дочери старается. И поехал. А теперь — она его любит без памяти. Как в спальню заходит, она трястись даже начинает. Меня, по-моему, так не любит.
Она останавливается на секунду и задумывается.
— Прости, Саня, тебе это неинтересно, и тебя это не касается.
— Конечно, меня это не касается.
— Прости, Санечка, я опять не то сказала. Как всегда, — она смеется. — Ты ничего не сказал о моей шапке.
— Это модно?
— Очень, я хотела тебе понравиться.
— А что?
— Тебе же нравятся женщины только в платках…
Я лишь взглянул на нее. Кто б мог подумать, мне нравятся шапки…
Ветер сильно подул и, наверно, растревожил мои волосы. Я провел рукой по ним.
— Я привезла тебе сигареты. Хочешь?
Я протянул руку. Не подумав…
Две ее руки моментально пленили мою ладонь ниже запястья.
— Что это?! — не веря, воскликнула она. — Что это, Санечка, родной мой, самый лучший, самый милый, скажи?!
Я впервые видел ее глаза такими: в них стояла мольба. Тревога, боль, ужас. Мечущееся неверие от надежды к изумлению.
Я молчал, отвернувшись; как тупо, я забыл снять эту, наверно, никому не нужную повязку. Не сговариваясь, мы повернулись и пошли прочь от парапета, где иногда проходили люди. Мы перешли мост и стали спускаться под него.
Странно, когда я с ней, все сразу находится: и лавочки, и уединенные места, и общие. Удивительная женщина, когда она радом, у меня все исполняется, все возможно!
Мы сели на каменную лавку под мостом и долго молчали, глядя в воду. Вода холодная, подумал я. Она сбоку глядела на меня, потом неожиданно уткнулась в мою небритую щеку (куда-то между скулой и шеей), и безмолвные горячие слезы потекли по моей шее. Она плакала первый раз и совершенно молча, без звука. Никогда не представлял, что это возможно. У меня перевернулось все внутри, но я сидел неподвижно и молчал, как каменная скамейка, что была под нами. Не поворачивая головы. (Скорее всего, нелепый в этом долбаном, не по росту пальто.) Я очень остро и больно помнил те дни — без нее, каждый из пятнадцати дней, — складывающиеся сначала в два, три, потом неделю, вторую, — и можно было одуреть и известись, сойти с ума от ожидания, одинокости, тоски и беспросветности.
Она перестала плакать и лежала на моем кожаном плече, затихшая. Она шептала:
— Санечка, я могла тебя никогда не увидеть. Господи, я бы этого не пережила, — (внутри как будто теплый снаряд разорвался у меня), — а ведь я должна вырастить Аннушку. Что ты делаешь, Санечка, зачем, ты совсем мальчик, ни о чем не думаешь, очень маленький. И я не могу без тебя.
Ее мокрые от слез губы ткнулись в мою щеку, потом в глаза, в нос, шею, ключицу, — она целовала меня все сильнее и быстрей, словно боялась потерять. Словно боялась, что отнимут.
Холодная вода, подумал я, как жизнь.
Она целовала и целовала меня поцелуями-стаккато, не останавливаясь. А я старательно прятал бинт, под резинку рукава, сделанную специально от задувающего холода, чтобы белое повязки ее не пугало.
— Санечка, — прервалась она, — нам надо о многом поговорить.
— Да…
— Но я не хочу начинать разговор здесь, на улице. К тому же мало времени, уже поздно. Я приеду к тебе завтра с утра. Можно?
— Тебе все можно, — ответил со вздохом я.
— Не надо так, Саня. Я правда приеду.
— Я понимаю.
— Ну, Саня, не только тебе было плохо, ты думаешь, я веселилась или развлекалась?
— Не знаю, я о тебе не знаю ничего, Наталья.
— Санечка, не говори так…
— А как надо? Как? Что ты знаешь?! Ты знаешь, что такое в течение каждого часа, каждой минуты, каждой секунды, мгновения дня и ночи сидеть и прислушиваться? Слушать шаги, не придет ли Наталья? Ты знаешь, что это такое — в ожидании и одиночестве проводить белое время суток и черное, боясь выйти из дома, а вдруг она придет и не дождется. Ты знаешь, что это такое — ужас теряния и страх с каждым следующим днем — что это все, что это конец, навсегда. Я не должен был этого говорить, Наталья. Прости, я никогда не говорю о своих чувствах, тем более женщине, но я не забавная игрушка и не хочу быть как другие: игрушки с чувствами, с которыми нравится играть взрослым женщинам, выросшим.
— Санечка, милый, я не знала, что это так мучительно для тебя, так больно. Ты мне никогда не показывал, ничего, я не представляла даже, что это так подействует на тебя, я больше не буду никогда, я тебе клянусь, ни из-за чего, так долго не видеть тебя.
Я кивнул.
— Саня?..
— Да, Наталья.
— Ты на меня очень обиделся?
— Я не могу на тебя обижаться.
— Почему ты… это сделал?
— Я ничего не делал, это случайно.
— Ты не хочешь меня поцеловать, я очень плохая, да?
Я поворачиваюсь. (Наши глаза замирают, погружаясь друг в друга.) Я наклоняюсь, и губы в истоме сливаются в долгом поцелуе.
Мы сидим, уже стемнело, от воды дует холодом.
— Тебе холодно?
