В глазах зажегся давно потухший блеск, помолодели голос, походка, лицо, и снова, как в давние годы, Александра Михайловна стала мечтать. Она гнала от себя радужные видения, негодовала, проклинала свои слабости, мучилась. Но видения были сильнее, а главное, настойчивее, они все чаще являлись наяву, во сне, и победить эту настойчивость видений было выше ее сил. Она в конце концов это поняла и прекратила в себе борьбу, твердо решив ни в коем случае, нигде и никогда за пределы мечтательных видений не выходить. Но теперь, вместе с мечтаниями, появились письма. А может, наоборот, мечтания у нее появились из писем?
Письма лежали в таком порядке, как она их получала. Накануне отъезда в Париж Александре Михайловне захотелось еще раз их перечитать.
Давние события наполнялись в ее памяти каким-то новым, особенным смыслом, которого она в минувшие времена вовсе и не наблюдала, не ощущала по той простой причине, что этого, родившегося недавно смысла, в ту военную пору для нее не существовало. Что ж, память в каждом из нас возникает при свете сегодняшнего дня…
В то утро отъезда она раскрыла папку, взяла сверху первое письмо, и ей в который уже раз стало и радостно, и тревожно. Письмо было от незнакомого учителя Смолевичской средней школы, бывшего партизанского разведчика Михаила Ивановича Кислова. Начальные слова обращения — «уважаемая Александра Михайловна» — были написаны красными чернилами. Строчки взрывались волнением пережитого, жизнерадостным оптимизмом и беспокойной радостью.
«Не за меня, что отыскалась, а за него, за Марселя», — без всякой обиды отметила про себя Александра. Михайловна, уловив главный настрой письма и понимая, что иначе быть не могло. Ведь она для Кислова если и не совсем чужая, то во всяком случае они даже не знакомы. А Марсель и Михаил боевые друзья, и для Кислова дороги прежде всего переживания и радости Марселя.
Главным для нее в письме было то, что Марсель Сози после всего с ним случившегося остался жив, и Александра Михайловна тихо заплакала. Подошедшая Лена рывком поднесла к глазам письмо из Смолевичей, враждебно начала его читать и после первых фраз заплакала, но не тихо, а навзрыд, крепко обняв мать.
Так и плакали они вместе, роняя слезы на письмо, из которого в далеком, как звезда, Париже вырастал в их воображении живой — здоровый и молодой Марсель Сози.
— Значит… едешь?
Эти слова дочери в утренней домашней тишине прозвучали двойным укором, и Александра Михайловна, оторвавшись от письма Кислова, ждала продолжения разговора.
— Зачем ты едешь? Я не хочу… Не уезжай!
— Хорошо, доченька, — согласилась Александра Михайловна. — Я не поеду.
— Опять эта командировка… Не уезжай, Мишенька, я не хочу!
«Да это же она во сне, это же — своему Мише», — запоздало поняла Александра Михайловна и тихо, чтобы не разбудить дочь и внучку, засмеялась. Лена не любила Мишиных командировок и высказывала свое отношение к ним даже во сне. А может, предчувствовала в будущем события Чернобыля, которые черной болью пройдут по ее семье?
Александра Михайловна бесшумно прошлась по дому. Ирочка лежала, как всегда, на левом боку, на лице девочки светилась чистая умиротворенная улыбка. Лена беспокойно раскинула точеные загорелые руки по всей ширине двухспальной кровати, на белой подушке — роскошная копна черных волос, пушистые ресницы подрагивают, губы капризно полуоткрыты:
— Не уезжай…
Александра Михайловна снова засмеялась, мысленно успокаивая спящую дочь: «Приедет, на час не задержится твой Мишенька. А ты по нему, оказывается, вон как скучаешь! Эх, вечная наша женская судьба: любить, надеяться, ждать…»
Мягко ступая по зеркально выкрашенному полу, Александра Михайловна прошла в сад, оставляя за собой на траве темные росистые следы. Сделала зарядку, умылась — до зимних снегов она умывается в саду.
Прокукарекал приход утра Василий — самый разбитной, горластый петух на всю Красноармейскую улицу. И сразу откликнулись соседские петухи, а за ними — собаки.
Из конуры появился Пират, ткнул ее носом в колено, поздоровался. Щенком его купили Ирочке как чистокровную овчарку, но пес почти не поддавался дрессировке, а когда подрос, то мастью и закрученным в кольцо хвостом засвидетельствовал свое в основном дворняжье происхождение.
Попробовали посадить Пирата на цепь, но он рвался на волю до последних остатков сил. Ирочка ту цепь куда-то унесла, и Пират с той поры чувствовал к ней особую признательность. И хотя кормила его Александра Михайловна, но больше всех он чтил хозяина, Мишу, а любил — Ирочку.
Осуждающе покачав головой на разбитного петуха Ваську, Пират сладко потянулся и, поперхнувшись, проглотил зевок. Умница: понимает, что шуметь нельзя.
