Заметно набирало силы взошедшее солнце и просыпалась тихая, полудеревенская улица уютного районного городка. Что может быть прекраснее сентябрьского сада утром, когда роса слезами выступает на антоновках, ранетах и тысячами капель серебряно переливается в солнечных лучах на почти невидимых нитях паутины? Отметив про себя, что роса на паутине — предвестник ясной погоды, Александра Михайловна вернулась в дом, к лежащим в папке письмам из Франции. Вот оно, самое первое:
«Дорогая Наташа! Какая радость севодня, когда получил письмо от своего друга Кислова и так могу писать вам!! Я надеюсь вы ответите и скажете мне какая была ваша судьба через грозные годы войны. Пожалуйста пишите мне и скажите как вы вернулись домой и как ваша жизнь сейчас. От всего сердца я желаю всех членов вашей семьи много счастья в жизни и крепкого здоровя… Большой привет из Франции. Еще раз желаю вам счастя в жизни. Марсель».
Два года назад, читая это письмо, Александра Михайловна представляла Марселя, каким помнился он из молодости, из сентября сорок третьего. Теперь же Марсель виделся ей седым и степенным — таким запомнила она его из прошлогодней встречи в Москве. Тогда, сразу на Красной площади, Александра Михайловна сделала для себя поразительное открытие: седой Марсель показался ей намного симпатичнее, привлекательнее того, из прошлого, молодого француза, с которым она познакомилась на шутцпункте Плисса.
Но до прошлогодней встречи в Москве был еще целый год, и вот — эти несколько писем. Перечитывая каждое из них, она видит того и сегодняшнего Марселя, все больше начинает вместе с ним сопереживать. И у него, и у нее свои восприятия минувших событий, сегодняшней действительности, и чувства у каждого — тоже свои, как своя у каждого судьба. Но ведь воспоминания о пережитом у них общие, и это общее с каждым письмом все настойчивее обращалось в их сегодняшний день.
Немалое в любом из нас изменяют возраст и пережитое. Заметно изменился с военной поры и Марсель, но гордая деликатность, неприятие зла и лжи, чувство собственного достоинства, неравнодушие, умение ненавязчиво переживать за других — все это Марсель из молодости сохранил, добавив к этим качествам уверенность много познавшего и пережившего, а также преуспевающего в делах человека.
Или он так остро переживает лишь за нее и тем самым за себя? Нет, вкус партизанского хлеба, образы своих партизанских однополчан Марсель не забыл: регулярно получает белорусские газеты, переписывается с боевыми друзьями, совершенствует знание русского языка. Радости и горе партизан своего отряда, своей бригады воспринимает из Парижа, как собственные.
И все же с особой остротой Марсель воспринимает то, что связано с ее судьбой. Так разве ж каждый человек не волен относиться к другому, как это требуют не только обстоятельства, но именно его сердце, именно его душа?
Никому и никогда с безошибочной точностью не дано определить взаимосостояние человеческих душ и сердец, и в этой загадочности, пожалуй, одна из главных прелестей нашего бытия.
В письмах Марселя постоянно ощущалась взволнованная недосказанность, с каждым новым письмом заметно таяла загадочность чувств. Но тем желаннее становились эти письма для Александры Михайловны, и прежде всего в ней находили отклик умение Марселя сопереживать, доверчивая искренность отношений и удивительное понимание того, что ею пережито, что с ней произошло.
А как повезло спастись Марселю? Почему он воевал в партизанской бригаде «Смерть фашизму», а не в бригаде «Разгром»? Как оказался у партизан и почему его так долго считали погибшим? Как он живет сегодня?
О себе Марсель упоминал скороговоркой, мимоходом: «Как я убегал с немецкого заключения, надеюсь, рассказал мой друг Михаил Кислов из Смолевич. Я горжусь что я смог воевать против тирании вместе с любимые русские партизаны и я благодарю свой судьба что она послала мне встреча с Наташей…»
