Бережно опустив рядом с собой хозяйственную сумку, Вигура снял новенькую офицерскую фуражку — подарок любимого внука, пригладил снеговой белизны волосы, степенно поздоровался и объяснил причину своего визита:
— Насчет гостинцев я Марселю.
— С пустыми руками в гости не едем, — горделиво заявила Лена. И поинтересовалась: — Это сколько же вам лет?
— Шашнадцать.
— Да вы что…
— С гаком. А гак будет поболе твоих годов, внученька… — Вигура погладил Ирочку по голове, прищурился. — И твоих годов мой гак поболе, Александра либо Наталья, никак не разберу, какое имя у тебя настоящее, все война перепутала. А ты, молодка, чужие гроши считаць у суседа охоча?
— Зачем это мне? — обиделась Лена. — Чего-то вы, дедушка…
— Старшого не перебивай, и годов у того, кто тебя постарше, спрашивать не моги. Это как чужие гроши считаць. Усе поняла?
— Поняла, дедушка, — послушно кивнула Лена.
Вигура запустил руку в карман пиджака, извлек нарядную шоколадку и протянул Ирочке:
— По моим годам эта сладость лишняя, а ты отпробуй после обеду гостинец. Ешь на здоровье, деточка.
Ирочка взяла шоколадку, доверчиво улыбнулась:
— Не болей и живи долго-долго, дедушка!
— Коли ты ангельски просишь, я постараюся, — серьезно ответил Вигура.
— Речами сыт не будешь, — заметила Александра Михайловна. — Присаживайся к столу, сосед, отобедай с нами перед дальней дорогой.
— Пятнадцать капель налью, — добавила Лена.
— Пятнадцать — это можно, — согласился Вигура, усаживаясь на подставленный Ирочкой стул.
После обеда, дождавшись, когда Лена с Ирочкой убрали со стола, дед обратился к Александре Михайловне:
— По дороге к Марселю, у Варшаве, Яна Долговского повидаешь? Тэта добре. Одну красавицу твой брат, немой Иван, и Ян Долговский у войну любили, а сердце той красавицы выбрало Яна… Дак ты за это обиды не держи. Ни та Елена — упокойница, ни Ян — сирота извечная, в своей любви ни перед кем не виноватые, и ты их даже мыслями не кори — одна у землю молодкой легла, другой крест одиночества и тоску по ей у себе несёть: за какую такую вину бедолаг судьба обездолила? А как встрециш Яна у Варшаве, ты сожаление свое к ему не проявляй и говори с им без дешевой бабьей слезы, ему на душе от этого будеть спокойней. А как распрощаешься и дальше поедешь, тогда уж слезами себя облегчи. А гэто…
Вигура запустил кулаки в такую же старую и замшелую, как сам, хозяйственную сумку, на ощупь ухватил ладонями по бутылке и торжественно выставил их на стол. Потом возле каждой литровой посудины выложил по газетному свертку, устало разогнулся и пояснил:
— Тут усе по справедливости, по-равному: Яну у Варшаву и Марселю у гэтот самый Парыж.
— Да вы что! — возмутилась Лена, указывая на бутылки с мутноватой жидкостью, вместо пробок заткнутые кукурузными початками.
По морщинистому лицу Вигуры засветилась довольная улыбка:
— Самые им натуральные гостинцы, век за их благодарыць будут…
— Натуральные! — кипела от возмущения Лена. — Чем удивить Европу собрались!
— Я Марселя и Яна лесной грамоте учыв, на адным сонцы анучи сушили, — продолжал Вигура, никак не реагируя на возмущения Лены. И пальцем указал на свертки: — Сало. Мово засолу.
Александра Михайловна попробовала возразить:
— Так я ж везу свое, оно не хуже…
— Может, и лучшей, — согласился Вигура. — Да у партизанах и Ян, и Марсель нахваливали мае, дак памятней им будет мае тэта сало. Поняла?
— Спасибо тебе за гостинец, — вздохнула Александра Михайловна, — вот только эти отвратительные бутыли…
— Чего ж тут атвратного? — удивился Вигура. — Мы его у блокадную весну напополам с горем пили. Березовый тэта сок, а ты… И ты, молодка…
Вигура не по возрасту громко и весело захохотал:
— Ай, бабы-бабоньки, и волос ваш по-теперешнему короток, а ум еще короче. Ну чего б я став даваць у Европу тэта самаё, што вы по дурости надумали? А-ах-ха-ха-ха-а… Баба, она завсегда останецца бабой, ха-ха-а…
От Хойников до Гомеля, на северо-восток, чуть больше ста километров. А Чернобыльский район — по соседству южнее, рядом. Рукой подать до Чернобыля, если бы не припятские болота. И потому проводить Александру Михайловну Миша приедет в Гомель кружным путем, по железной дороге, через Чернигов.
Не зря невзлюбила Лена командировки мужа в соседний Чернобыльский район, хотя потом, в будущую весну, ни Михаил и никто из ее семьи от последствий того взрыва жизнью не пострадал.
Отголосками радиации докатилась беда из Чернобыля в Хойники, по южным границам района не устояли перед ней ближние к взрыву сады и леса, хлеба и травы. Но Человек общею силой одолел ту беду, и была та победа нелегкой, и разделила она людей на тех, кто с достоинством отстоял свое гордое право быть Человеком, и ту ничтожную малость, что это право потеряла.
В ту весну пошла по земле Танечка, вторая внучка Александры Михайловны, и пришлось ей на время уехать с детьми к родственникам в Смоленск. Михаил, как положено, воевал с бедой на своем посту, а Лена не пожелала оставить мужа и место в строю заняла рядом с ним.
