— Очень правильно! Молодец! — рокотнул басом Чернышев. — Театр от нас не уйдет, а вечер побудем вместе. Мы ж еще не слушали нашу партизанскую соловушку: Нина нам споет. Помнишь, Марсель, как она пела раненым в лесном нашем лагере, у Палика?
— Помню, — кивнул Марсель и, помолчав, удивился: — Как же ты, Ниночка, на себе вытащила такого, гм, тяжеловесящего и тяжелого по ранению комиссара из того ада на поле боя?
От глаз. Нины Николаевны разбежались лукавые морщинки:
— Э, чего там — своя ноша не тяжкая! Это Саша на первый взгляд кажется «тяжеловесящим», а так — сущая пушинка. Да и мышь копны не боится…
Разговоры и партизанские песни у Чернышевых продолжались до рассвета.
Прощались Александра Михайловна и Лена с Марселем в Домодедовском аэропорту, перед отлетом французских туристов в Иркутск, в Сибирь.
Лена вдруг обхватила Марселя за шею и чмокнула в щеку. Марсель растерянно заморгал, и по его щеке покатилась крупная слеза. У Александры Михайловны перехватило дыхание, и она чуть не расплакалась. Но в последний момент с облегчением подумала, что не только ей так грустно сейчас от этого прощания, и захотелось так же, как это сделала дочь, крепко и чисто обнять Марселя. И тут она вдруг поняла, что так же, как Лена, Марселя никогда не обнимет, потому что он за эти три московских дня стал для нее совсем другим. Не тем, каким был в войну, а сегодняшним. Совсем другим.
Прощаясь, она сдержанно подала Марселю руку и, глядя ему в глаза, дрогнула: не лицом, глазами, губами — душой дрогнула, сердцем. И рассердилась на себя, поняв, что это почувствовали и Марсель, и — чего бы совсем не хотелось — Елена.
«Дорогая Наташа! Я был потрясен нашей встречей. Много лет я ждал этого часа, теперь ты была на Красной площади. Когда был это проклятая война мы знали друг друга так мало, но судьба прошла мимо нас, дала тебе страдания ареста и концлагерь, но слава богу ты вернулась домой и жизнь продолжается. Но я всегда болею, что тебе пришлось перенести так много горе и страдания.
Дорогая Наташа, я все хотел сказать тебе в Москве, но мне было тяжело по русскому, а по немецки такие слова говорить не получалось. Встреча наша была очень коротка, я благодарен тебе, что приехала хотя мы и не много были вместе и мало время для разговора было, но мы всетаки оба чувствовали, что наше свидание было счастливым сердца наши ближе стали. Ты имеешь чудесную дочь, ее муж относится к тебе с уважением, маленькая Ирочка конечно любит тебя, живете вместе. Я желаю тебе от всего сердца счастя здоровье и долгий жизни.
Хочю ли я приехать в Россию, да конечно, но можешь ли ты приехать во Францию? Я пришлю приглашение мы поедем на мою родину, к сестре Генриетте в Марсель, в Ниццу и конечно смотреть Париж. Пожалуста скажи да — тогда я буду идти в советское консулат спрошу как получить визу.
Я посылаю тебе фотограф Красной площадь место нашей встречи. Пару дней был у мамы, она была рада нашей встречи. Хочет с тобой познакомится, передает тебе привет и приглашает навестить гости. Я очень жду твой приезд и положительно ответ. Самый сердечный горячий привет. Марсель».
И снова возник вопрос: ехать — не ехать? Александра Михайловна колебалась, но Лена рассудила решительно:
— Париж — это Париж! Увидеть Францию… Никаких сомнений: поезжай!
«Легко сказать: никаких сомнений, но ведь в гостях человек бывает один, дома — совсем другой. — Александра Михайловна тут же себе возразила: — Так это смотря какой человек…».
