Нация прозака полностью

Иногда мне кажется, что этничность – тоже часть проблемы. У нас, евреев, не существует концепции безусловной любви. Бог Ветхого Завета судит, завидует, мстит. Он злится и сводит счеты. Мысль о том, что надо подставлять другую щеку, о том, что вера важнее поступков, все это – наследие христианства. Иногда говорят, что различие между грехом в католицизме и в иудаизме состоит в том, что католики считают, что мы рождаемся с первородным грехом, что нам никогда не очиститься от него; иудаизм же пронизан убежденностью в том, что все мы сотворены по образу и подобию Божьему, и все мы идем к совершенству. Для католиков грех означает невозможность, а для иудеев – что все возможно.

Я думаю о своих возможностях. О том, как растратила их. И растрачу другие, потому что всегда буду ждать кого-то, кто полюбит меня такой, какая я есть.

Не знаю почему, но, оказавшись в Гарварде, не захотела возвращаться в Стиллман. Думаю, мне осточертел их клюквенный сок. Но и торчать в квартире наедине со своей грустью я тоже не могла. Я искала, что бы почитать о лечении депрессии, но постоянно натыкалась на фразы о том, что единственный способ преодолеть свои сложности – разрешить себе чувствовать то, что чувствуешь, прислушиваться к себе, не поддаваться адреналиновому инстинкту «бей или беги» и не сопротивляться боли. Пошли на хрен.

Все это было невыносимо. Никогда еще мне так не хотелось выбраться из своей кожи. Постоянные мысли о самоубийстве. Сплошной страх. И хотя я не хотела возвращаться в Стиллман, я перешла к детальным описаниям того, как именно себя убью, – я заказала всяких брошюр из Hemlock Society[304] и начала прикидывать, от какой комбинации лекарств можно действительно откинуться, – и доктор Стерлинг задумалась, не отправить ли меня в Маклин. Чего я совсем не хотела. Не спрашивайте почему. Хотя тогда это определенно пошло бы мне на пользу.

Но вместо того, чтобы лечь в больницу, я решила отправиться в Калифорнию.

Я добралась до дома своей двоюродной сестры в Лос-Анджелесе, я сидела на солнце и отмокала в джакузи. И я на полном серьезе делала все эти штуки, типа того, чтобы читать Сартра на берегу Тихого океана. Когда я поняла, что действие «Постороннего» Камю начинается на пляже, я и его прочитала. Я ела замороженный йогурт в книжном магазинчике с кафе на улице в Венисе. Я рисковала жизнью и телом, перебегая шестиполосное шоссе, чтобы попасть в ресторан под названием The Cheesecake Factory, потому что с чего-то решила, что там подают устриц в раковинах (не подавали, и стол пришлось ждать тридцать пять минут). Я думала о Рефе. Я говорила о Рефе. Я говорила с Рефом, когда удавалось до него дозвониться, потому что оставлять сообщения я боялась.

Я переживала насчет подработки на лето, потому что Chicago Tribune[305] мне уже отказали. Я взяла интервью у Джони Митчелл для Dallas Morning News. Я подумывала, не взять ли мне на один семестр академ, чтобы написать книгу о Джони Митчелл. Я висела на телефоне, разговаривая с потенциальными работодателями из Нового Орлеана, Атланты и даже Нью-Йорка больше, чем проводила времени под солнцем Калифорнии, о котором так мечтала. Сестра говорила, что я слишком импульсивная и что мне нужно расслабиться. Она, «Разве ты не должна быть на каникулах?», говорила: «Ты ведешь себя как все эти директора киностудий, которые тащат сотовый на Сент-Бартс и даже на день не могут отвлечься от искусства сделки[306]». Она говорила: «Ты слишком молода для того, чтобы так сходить с ума, чтобы быть такой амбициозной и беспокойной».

Кажется, она не видела, что я боюсь расслабиться, что если я смирюсь с обстоятельствами и поймаю калифорнийский дзен, как местные серферы, то в итоге наверняка ударюсь в депрессию и завязну в ней еще сильнее, чем в той, через которую пытаюсь пробиться и продраться сейчас, хватаясь то за одно, то за другое, расчищая туннели, переходящие в тупики, словно белка в колесе.

Но она все равно говорила: «Расслабься, Элизабет!»

А я отвечала: «Если бы». И думала о Рефе.