Действия, предпринятые Сталиным в первые дни войны, были мало связаны с реалиями ожесточенных боев. Он бранил своих генералов и все призывал их перейти к наступлению на вражеские территории, согласно первоначальному плану контрнаступления Советского Союза, плану абсолютно несостоятельному, учитывая, что немецкие войска в первый же день операции «Барбаросса» продвинулись в глубь советской территории на расстояние до шестидесяти километров.
Увидев первые успехи немецкой армии, Гитлер, должно быть, окончательно уверился в возможности уничтожить Красную Армию за считаные недели. Однако не только он в то время не верил в то, что СССР способен оказать достойное сопротивление. Так, министр военно-морских сил США написал 23 июня президенту Рузвельту следующие строки: «В лучшем случае Гитлер подчинит Россию в срок от шести до восьми недель». Хью Далтон, английский политик-лейборист, 22 июня написал в своем дневнике, что «мысленно готовится к тому, что Красная Армия и советские ВВС будут разгромлены»24. Незадолго до начала операции «Барбаросса» представители Объединенного разведывательного комитета Великобритании констатировали, что, по их мнению, советским лидерам не хватает инициативы, а Красная Армия вооружена «абсолютно устаревшей боевой техникой»25. Британское военное министерство сообщило BBC, что, по мнению аналитиков, вооруженное сопротивление России прекратится не позднее, чем через шесть недель26.
Переломный момент пришелся на 27 июня, когда Сталин и остальные члены Политбюро собрались на совещание в Народном комиссариате обороны на улице Фрунзе. На этом собрании присутствовал и отец Степана Микояна: «Они начали задавать Жукову разные вопросы и вдруг поняли, что военные абсолютно ничего не знают о ситуации на фронте. Те не могли ответить ни на один вопрос: где сейчас находится армия… где наши войска … где немцы… как далеко они продвинулись… Полное неведение. Жуков был настолько задет и раздражен, что, по словам отца, едва сдерживал слезы». Сталину сообщили, что немцы вот-вот возьмут Минск и что Красной Армии нечего им противопоставить. Он бросился вон из кабинета со словами: «Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его просрали». Сразу после этого совещания Сталин уехал на дачу и оставался там.
Тем временем в Германии Геббельс был озабочен реакцией людей на новости о нападении рейха на Советский Союз. Именно он 22 июня, в половине шестого утра, зачитал обращение Гитлера, которое гласило, что война необходима для того, чтобы «выступить против заговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны, а также еврейских властителей большевистского центра в Москве». Мария Маут, которой было тогда семнадцать лет, вспоминает слова своего отца, когда тот услышал новости о вторжении, – он отреагировал именно так, как опасался Геббельс: «Никогда не забуду слова отца в тот момент. Он сказал: “Мы заведомо проиграли эту войну!”» Но затем, когда один за другим последовали отчеты о первых победах на фронте, отношение народа изменилось. «В еженедельных выпусках кинохроники мы видели славных солдат победоносной армии Германского рейха: солдаты пели, махали руками, веселились. Их настроение оказалось заразительным. Мы оценили ситуацию с новой точки зрения и поверили в победу. И верили в нее еще очень долго. Мы думали, что победа будет такой же легкой, как во Франции или Польше – каждый был убежден в этом, зная, насколько мощной была армия рейха».
Едва ли кого-то заботило то, что Германия напала на страну, с которой ранее подписала Пакт о ненападении. Ведь этот пакт был отклонением от нацистского курса, заблуждением. Теперь немцы снова могли вернуться к «удобным» для них предубеждениям о превосходстве арийской расы над ордами дикарей, проживающих на Востоке. «Русская история всегда была варварской, – рассказывает Мария Маут, – и мы тогда тоже решили, что ведь и правда, есть в этих людях что-то от дикарей, это ведь сразу видно! Все тогда говорили: “Господи, посмотрите на них! Лучше смерть, чем такая жизнь!” Да-да, именно так мы и говорили, слово в слово. В нашем представлении образ русских и так оставлял желать лучшего, а тут добавилась еще одна черта этого народа – трусость, потому что наши войска так быстро обратили их в бегство».
Немцы придерживались подобных убеждений в те времена не потому, что опасались возможного порицания со стороны собственных соотечественников. У немцев, подобных Марии Маут, сложилось такое мнение о русских отнюдь не из-за боязни доноса, в случае если они не станут поддерживать бытовавшие предрассудки. Она в то время искренне верила, что «мы не такие, как они. Мы гораздо лучше». Пропагандистские ролики лишь укрепляли ее веру в то, что «русские» – «недоразвитые уроды. Иногда в них показывали людей, больше походивших на обезьян, – носатых, лысых, немытых, одетых в какие-то лохмотья. Именно такой образ формировали в наших сознаниях. Видя это, мы действительно говорили себе – почему бы и нет? Как же можно так жить?»
