— Вина отцов на детях их!
— Сын не несет вины отца своего, потому что сын поступает законно и праведно, все уставы Мои соблюдает и исполняет их; он будет жив… Не переплюнешь, Феликс. Уж в чем, а в Писании я подкованней буду.
— Отчего лишь я один не желаю связывать свою душу с созданием Сатаны?! — призвал торговец, вопрошающе оглядевшись. — Неужто все вы готовы рисковать жизнями и посмертным спасением ради адского исчадия? Неужто столькие верные дети Церкви не могут противостоять одному?! Рассудок его помутнен демонским мороком, а вы…
— Полегче, — предупредил Ван Ален уже серьезно. — На твоем месте я бы следил за словами — инквизиторы такой словоохотливости обыкновенно не жалуют. Кроме того, помутненных здесь по меньшей мере трое. С оружием.
— И вы готовы пустить его в ход? — уточнил фон Зайденберг. — Против людей, чтобы защитить зверя?
— Знаешь, мне самому все это не по душе, — согласился охотник. — Однако Молот Ведьм прав в одном: винить парня не за что, а если мы порешим его просто потому, что он, может быть… когда-нибудь… что-нибудь… почему-нибудь… Чем будем лучше тех же тварей? Есть факт: он желает остаться человеком. Во всех смыслах. Не помочь ему в таком деле — вот это и впрямь будет грех, это даже не попустительство будет — подстрекательство.
— Я думаю, надо голосовать, — решительно сказал торговец. — И поступить, как решится большинством.
— Этот трактир внезапно перешел в статус вольного города? — осведомился Курт. — И все обрели в нем гражданство? Или твоей волей он вдруг перенесся из Германии на иные земли?.. Мы все еще под юрисдикцией Закона, Феликс, и в ведении Святой Инквизиции, чьим служителем я являюсь. Не вынуждай меня применить данные мне полномочия въяве.
— Пусть начинает свое голосование, майстер инквизитор, — нехотя, через силу выговорил фон Зайденберг. — Вас уже трое по ту сторону… И я с вами.
— Господин рыцарь! — возмущенно и ошеломленно ахнул Феликс. — Ведь вы же сами!.. только что!.. Как же вы?..
— Я имперский рыцарь, — пояснил фон Зайденберг хмуро. — И клятву, данную при посвящении, помню ежедневно, ежечасно. «Веруй всему, чему учит Святая церковь, исполняй ее повеления: защищай ее, с тем вместе уважай слабого,
— Да ведь вы же сами во все эти дни были против его указаний, против…
— Возможно, — оборвал фон Зайденберг. — Но я не убиваю детей. Этого тебе тоже, боюсь, не понять… Я с вами, майстер инквизитор, и вы в большинстве.
— Не ожидал, — признал Курт искренне. — Благодарю.
— Вы мне по-прежнему не нравитесь, не стройте иллюзий, — оговорился рыцарь. — Я все так же полагаю, что вы взялись решить задачу не по силам, но охотник прав: не попытаться значило бы подтолкнуть мальчика к злодеянию, а стало быть, взять на себя половину его греха. Я помогу вам защитить его.
— Альфред! — с отчаянием потребовал торговец, и трактирщик, помедлив, вздохнул:
— Что-то ты мутишь, Феликс. Какое ж он исчадие адское, ежели был и крещен, и Причастие принимал? И инквизитор не станет заступаться за сатанинское отродье. Я верный католик и поступать стану так, как велят Церковь и ее служители. Я, конечно, рыцарских клятв не приносил, однако же это долг любого христианина — помочь нуждающемуся в помощи, защитить сироту в беде…
— Твой сын погиб, Альфред! Из-за тварей этих погиб!
— Не он убил Вольфа. Не ему мстить. Уж я совершить смертоубийство точно не смогу; не смогу и тебе не позволю.
— А трактирщик таки святой, — отметил Ван Ален вполшепота. — Кто б мог подумать.
— Ничего все это не значит, — уверенно возразил Феликс. — Все равно нас двое против вас, и смиряться с этим мы…
— Эй, — осадил его Карл Штефан, даже чуть от него отодвинувшись, — меня к своим бредням не приплетай. Я по ту сторону.
— А вот это настораживает, — произнес Курт, когда торговец растерянно замер. — От тебя я ожидал поддержки всего менее. Откуда вдруг такое человеколюбие?
