До явления прочих обитателей трактир приобрел почти прежний вид, мерзкий ночной запах выветрился, с кухни доносились внушающие надежду ароматы, и лишь Берта продолжала тихонько потягивать носом, а сам Альфред Велле утратил свою добродушную полуулыбку, обращаясь к постояльцам понуро и едва слышно.
Феликс примостился за свой стол осторожно, бочком, точно боясь повалиться со скамьи, и на лице его отображалось все то, о чем он только мог помыслить в остаток этой ночи; губы торговца беспрестанно шевелились, и Курт, прислушавшись, уловил обрывок молитвы. Беглая парочка уселась подальше от мокрого пятна на полу, не говоря друг с другом и не глядя по сторонам, и к вздохам трактирщицы присоединились тихие всхлипы Марии Дишер. Амалия с опухшими и покрасневшими глазами хранила молчание, уже не плача и не произнося ни слова; на замытое пятно она не смотрела, устремив взгляд на сына — тот сидел неровно, подперев голову рукой и уставясь в стол. Даже со своего места Курт видел, что его глаза блестят нездорово, щеки горят неестественным румянцем, а прилипшие ко лбу волосы влажные от испарины, и вряд ли в эти минуты сколь угодно страшная смерть какого-то малознакомого крестьянина могла занимать эту женщину более, нежели простуда ее сына.
Фон Зайденберг не показывался долго, явившись самым последним. По лестнице рыцарь спускался медлительно, ни на кого не смотря и вместе с тем косясь на каждого, наверняка ожидая порицания от присутствующих за ненадлежащее исполнение своих обязанностей, от охотника — очередной отповеди за утраченное оружие, а от майстера инквизитора — надменного злорадства по поводу доказательств его правоты. Тишина, встретившая его в зале, казалось, пригнула фон Зайденберга к полу, точно брошенный ему на плечи камень, и в глазах охотника отобразилось злое удовлетворение.
— Гляди-ка, Молот Ведьм, а ты был прав, — отметил он шепотом и, поднявшись, пересел за соседний стол, ближе к рыцарю, буравя оного укоризненным взглядом.
Завтрак долго протекал в молчании, лишь мало-помалу разбавляясь едва слышными переговорами попарно сидящих, редкими вопросами трактирщика и бормотанием Феликса.
— Либо его циклит, — подвел итог Курт, скосясь на торговца, — либо это пример обывателя, помнящего поразительное множество молитв.
— Не самое худшее в нашем положении.
— Брось ты, — покривился он, отмахнувшись от помощника. — Полагаю, убиваемая матушка Яна тоже молилась, пока ее высасывали досуха; помогло? Вот если б подле нее оказалась пара хорошо вооруженных охотников — это было бы дело.
— Помнится, — возразил Бруно ровно, — в Хамельне ты столь же скептически отзывался о том же самом. И помогло тебе хорошее вооружение?
— Так себе было вооружение. Но намек я понял… Однако ж, мне что-то не приходит на ум никто из здесь присутствующих в смысле кандидата на святые и, как следствие, на чудо. Ты, разве что. Выпихнуть тебя этой ночью наружу — а ну как ликантроп отравится?
— По части отравления жизни окружающим у нас эксперт ты. Тебя и выставим.
— Меня нельзя, — с сожалением вздохнул Курт. — Я уникальная собственность Конгрегации; тебя будут судить за растрату. А Хауэр — тот просто свернет тебе шею: этим летом мне назначены очередные три недели в учебке, и ему не терпится доказать мне, что переплюнуть инструктора зондергрупп не так просто, как я думаю. И тому, кто помешает это сделать, не поздоровится.
— Ему никто не говорил, что важнейшая добродетель христианина, а тем паче конгрегатского служителя — смирение?
— Не думаю, что на нашей службе это и впрямь столь уж несомненная добродетель; а Хауэр, убежден, скажет тебе, что и вовсе излишняя.
— Ты, не сомневаюсь, с ним согласишься, — усмехнулся Бруно, и он пожал плечами, посерьезнев:
— Суди сам. Я не одарен свыше никакими способностями, не умею залечивать ран руками или творить искры пальцами, чувствовать мысли или вершить прочие подобные диковины, равно как и сам Хауэр. Но все-таки он постиг в чем-то неповторимые навыки — и он сумел им научиться
— … высокомерная сволочь, — заметил Бруно насмешливо. — А вот тебе, великий чудо-воин и прославленный Молот Ведьм, напоминание: «уникальной собственностью» ты являешься по совершенно иной причине. Многое, что умеешь ты, может и тот же Хауэр, но раскрывать дела так, как это выходит у тебя, не может никто.
— В смысле — чтобы море крови и отравленная жизнь окружающих?
— В каком смысле — ты понимаешь, — серьезно возразил Бруно, и Курт раздраженно отмахнулся:
— Понимаю, разумеется; а знаешь, почему? Потому что обсуждалось это уже не один и не три десятка раз, и с тобой в том числе. И в сотый раз скажу то, что уже говорил: быть может, начальству виднее, однако сам я не вижу в этом ничего необычного, примечательного и уж тем паче уникального.
— Ты видишь то, что не видят другие.
— Более внимателен, — отозвался Курт скучающе.
